У курицы не было одной ноги, и вместо нее был приторочен деревянный протез, искусно выточенный, с тремя деревянными пальцами. Курица прихрамывала, что не мешало ей бодро клевать, мерцая зорким глазком.

– Это Кока, – сказал Ромашка, садясь на скамью. – Ей миной ногу оторвало. Я вылечил. Она теперь яйца несет. Кока, Кока, подь сюды!

Курица подошла, впрыгнула Ромашке на колени. Тот достал из кармана зерна пшеницы, и курица стала клевать их с ладони.

– Мы теперь увечим и калечим. И людей, и птиц, и цветы полевые. А настанет время, и будем каяться и прощенье просить у людей, у птиц, у цветков полевых.

Этих укров, которые нас огнем поливают и в которых мы из гранатометов палим, мы их обнимем и к груди прижмем и друг у друга станем просить прощения. «Простите нас, братья, что натворили в потемках».

Из дверей сарая выскочила лохматая вислоухая собака. С радостным визгом кинулась к Ромашке. Согнала курицу с его колен. Та недовольно соскочила, прихрамывая, ушла долбить землю. На боку у собаки была плешина, розовела кожа, виднелся свежий рубец.

– Это Стрелка. Ну, иди сюда, милая! Давай, покажи бочок! – Собака повернулась боком, замерла, и Ромашка осторожными пальцами ощупал тощий собачий бок.

 – Хорошо заживает. Я тебе примочку из подорожника прилеплю.

Собака лизала Ромашке руки, а он говорил:

– Ее осколок кольнул. Вот такохонький, как крупа. Под сердцем встал, и она помирала. Сама приползла. Я осколок не вынимал, сам вышел. Я его оттуда выманивал, уговаривал, умаливал. «Осколок, осколок, давай выходи. Я тебя в земельку зарою. Тебе спокойней будет. Тебя за это Богородица любить станет». А как же, все с молитвой, все с помыслом. Богородица всех любит, и людей, и зверей, и птиц, и цветок, и этот осколочек махонький.

Руки приставлю, начну молиться, и он помаленьку выходит.

Ромашка сложил чашей большие ладони, приблизил к собачьему боку, и собака от сладости закрыла глаза, блаженно замерла, облучаемая незримым теплом.

Из дома показались две женщины. Одна высокая, рыхлая, с распухшими ступнями и нечесаной седеющей головой. Другая сухонькая, шаткая, с немигающими беловатыми глазами, вцепилась в рукав первой женщины.

– Ромашка, мы слухаем, шо ты штой-то гутаришь. Может, ты нас кличешь?

– Подходите, подходите, барышни.

Будем принимать водные процедуры. Сперва ты, Мария. Разувайся и в этот таз становись. Тут шалфей, лучок полевой и клевер. – Ромашка указал на таз с зеленоватым настоем. Женщина скинула стоптанные чеботы, осторожно ступила в таз, раскрыв для равновесия руки.

– Помогает, ой помогает, – говорила она, обращаясь к Рябинину. – Я ить три месяца плакала и днем и ночью. Как хату мою разбомбили и моего Ивана Трофимовича бомбой убило, все плачу. Иду, плачу. Ем, плачу. Сплю, плачу. Вся одёжа мокрая, все полотенца мокрые.