А может, это мои тюремщицы, подумала я. Почему бы и нет? Поймали – и за решетку. Или в какую-нибудь тюремную больницу. Вряд ли это ее дом. Слишком убого.

Я вспомнила того, кто меня спас, и стало так горько.

Не было сомнений, что он и Юниа были близки. Давно или недавно – неважно. Недаром ее тело так откликнулось на его появление. И как он держал на руках, шептал ее имя. Как поцеловал – хотя… это могло мне и померещиться, когда я уже теряла сознание. Неважно, что Юниа натворила, но он нашел ее и вернул тем, от кого она пыталась скрыться. Это было… настоящее предательство.

Но хуже всего было то, что я никак не могла выкинуть его из головы. И дело не в том… не только в том, что он спас меня. И не в давних чувствах к нему Юнии. Это было впечатление уже моего сознания. Хотя такие мужчины мне никогда раньше не нравились, я предпочитала совсем другой тип.

Я пыталась вспомнить его лицо, но ничего не получалось. Только отдельные черты, которые никак не складывались в единое целое. Карие глаза под густыми бровями. Прямой нос. Четко очерченный рот. Темные волосы и короткая борода.

Нет, лучше о нем не думать. Вообще ни о чем не думать.

Меня начало знобить, все сильнее и сильнее. Озноб сменился жаром, и я попыталась скинуть с себя одеяло, казавшееся тяжелым и раскаленным. Санитарка-тюремщица отложила вязание, подошла ко мне, дотронулась до лба ледяной рукой. Что-то пробормотала, вышла и вскоре вернулась с тем самым мужчиной в сером колпаке. Судя по всему, это был лекарь.

Приложив два пальца к моей шее, он посчитал пульс. Затем достал из кармана деревянную трубочку-воронку, ослабил шнуровку на рубашке, послушал дыхание. Сказал коротко и отрывисто несколько слов. Санитарка вышла и вскоре вернулась с тазиком. Задрав рубашку до ушей, она ловко обтерла меня тряпкой, смоченной в жидкости с едким запахом. И это было последнее, что я запомнила отчетливо.

Дни и ночи, свернувшиеся, как прокисшее молоко. Сменяющие друг друга жар и озноб. Ледяной пот и раздирающий грудь кашель. Черное беспамятство и навязчивые кошмары. Иногда я словно выныривала из темного омута и жадно пила воду из кружки, а потом меня снова затягивало обратно. Однажды я целую ночь болтала попеременно на шести языках со своими сорока восемью троллями и даже пела им на простонародном нюношке песню о старухе Гури Свиное Рыло и замке Сориа-Мориа. А потом мне стало так плохо, что я подумала: умирать третий раз подряд – это как-то потихоньку входит в привычку. И даже уже не страшно.

На этой мысли внутри словно лопнуло что-то, и я провалилась в сон – настоящий, глубокий и спокойный. И после этого потихоньку пошла на поправку. Но очень и очень медленно.

Слабость была такая, что от любого движения начинала кружиться голова.