Даже сейчас, на пороге смерти, он находил силы шутить и пытался хоть как-то приободрить меня. Быть может, всевозможных миров бесконечное множество, говорил он, и каждый раз, умирая в одном, мы оказываемся в другом. Кто знает, может, мы встретимся где-то, и там все пойдет совсем иначе.

На третий день Айгер уже не мог вставать и начал задыхаться. Я наорала на Норуна и выгнала его тупую сиделку, потребовав найти среди мужской прислуги кого-нибудь, кто переболел. Он прислал здоровенного детину, который дремал в гостиной у камина, пока я не звала его на помощь.

Айгеру тяжело было говорить, и теперь рассказывала я – о своем мире.

О морях и океанах, о горах, лесах и городах. О том, что мы можем видеть людей, находящихся на другом конце света, и разговаривать с ними. Преодолевать огромные расстояния за считанные часы и летать к звездам. Наверно, все это казалось ему сказкой. А еще я рассказывала о себе. Как выглядела в детстве и взрослой, как училась в школе и в университете. И о своих сорока восьми троллях, живущих в темных пыльных углах. И о Грете.

Вечером я уже не ушла на диван в гостиную, а осталась с Айгером, пристроившись, не раздеваясь, на краю кровати.

Дремала вполглаза, прислушиваясь к его дыханию, вставала, давала ему напиться, ложилась снова. Я знала, что будет дальше. Часть меня хотела, чтобы все закончилось поскорее, чтобы он не мучился больше. А другая растянула бы оставшиеся два дня, лишь бы только не прощаться с ним.

Он уже почти не разговаривал и то и дело отключался. Потом приходил в себя, сжимал мою руку, и я снова что-то ему рассказывала дрожащим от слез голосом.

- Не плачь, Юнна, - шепотом просил Айгер, глядя куда-то в пустоту затуманенными глазами, и я не знала, кого он видит и кого просит не плакать: меня – или ту Юнию, которую любил.

На пятый день утром, проснувшись, он слабо улыбнулся мне, как будто попрощался, и провалился в забытье. Малиновая сыпь исчезла, кожа стала голубовато-белой, словно покрытой инеем. Тепло стремительно уходило, по телу пробегала знобкая дрожь, но он дышал, тихо, редко, и сердце билось.

Я держала его за руку и вспоминала слова Райны. Если согреть – может выжить. Некоторые выживают. Но обычным способом сделать это невозможно, потому что холод внутри. И как тогда? Это было еще одной насмешкой судьбы.

Айгер спас меня, когда я замерзала в снегу, а сейчас сам умирал от холода.

Кто-то прошел через гостиную, скрипнула, открывшись, дверь спальни. На пороге стоял Йоргис.

- Что тебе надо? – спросила я, не глядя на него. – Он еще жив. Не можешь дождаться?

Он молчал, и я вдруг почувствовала что-то знакомо жуткое, черное. Воздух застрял в горле. С трудом вдохнув, я подняла голову.

Его лицо изменилось, стало жестким, словно вырубленным из камня. Голубой глаз блестел, а карий напоминал черную дыру.