Вместо приятного похода в кино с девушкой, которая ему нравилась, ему пришлось успокаивать рыдающую Лизу, успокаивать ее мать, объясняться с встревоженной Надей, которая требовала от него сделать хоть что-нибудь, причем немедленно. Он позвонил коллегам и доложил им, что пропал ребенок и что он едет на поиски. Как только он повесил трубку, Евлахова, которая лежала в соседней комнате с льдом на голове, вбежала в комнату и со злобой выпалила:

– А этот опять где-то шляется, опять его нет! Всегда, когда он нужен, его нет!

Вмешалась мать Нади и попыталась ее увести, но Евлахова, не считаясь с присутствием в доме постороннего, стала топать ногами и кричать в адрес мужа такое, что даже видавшему виды Опалину сделалось неловко.

Он захватил с собой Лизу и Надю и отправился в «Мосторг». Серое здание в готическом стиле, как обычно, кишело людьми, и, как обычно, никто не мог сказать ничего определенного. Лиза, плача, стала описывать, где именно она стояла с сестрой.

– Я только на минуточку ее руку отпустила… Мне надо было достать кошелек… Гляжу – а ее уже нет! Я бросилась к продавцам, кассиров спрашивала…

Надя, теряясь, оглянулась на Опалина – что он думает об исчезновении ребенка в центре Москвы средь бела дня?

– Может, она убежала играть в песочницу? – несмело предположила девушка.

В те годы возле Кремля была песочница для детей. Опалин нахмурился.

– Холодновато сейчас, чтобы в песочнице играть… Ладно, пойдем туда, расспросим народ…

Но Анечки не было в песочнице, которую зимой превратили в ледяную горку, и дети, которые там играли, ее не помнили. Опалин со своими спутницами вернулся в «Мосторг» и там заметил Бруно, пробирающегося через толпу.

Немец подошел к ним, здороваясь, окинул Надю быстрым взглядом и почти сразу же сосредоточился на Лизе.

– Это свидетельница? Отлично… Давай описывай подробно все с того момента, как вы пришли в универмаг…

Лиза, хлюпая носом, принялась рассказывать – или, вернее, Бруно своими точными, ловкими вопросами вытаскивал из нее мельчайшие детали, даже такие, о которых она вроде бы напрочь забыла. Он был абсолютно профессионален, напорист, как танк, и одним своим видом вселял оптимизм и уверенность, что все обязательно кончится хорошо.

Опалин смотрел, как работает коллега, и страдал, что совершенно не умеет так обращаться со свидетелями. Ему представлялось, что он никогда не сравняется с Бруно и никогда не сможет так вести допрос, как он.

Затем Келлер отправился по знакомым, которые работали в этом здании – и, видя, как он немногими вроде бы словами добивается того, что они принимают его дело близко к сердцу и начинают из кожи лезть, чтобы помочь, Опалину захотелось провалиться сквозь землю. Он ощущал себя никчемной, бесполезной обузой.