Евгений Николаевич, – добавил он, сверкнув глазами. – А ведь я об этом не подумал… Конечно, он в тюрьме, но – как знать… То есть сейчас говорят не тюрьма, а как-то иначе… Допр, верно?

– За что? За то, что новый дом, сданный для семей рабочих, через полгода перекосился… Оконные рамы полопались, в стенах трещины… плесень везде! Строили из совершенно некачественных материалов, неправильно заложили фундамент… вообще черт знает что! Вот за это он и сидит…

– Какая у него конкретно причина ненавидеть именно вас?

– Я давал против него показания, – буркнул Аристарх Николаевич, насупившись.

 – Они стали… так сказать, решающими. Поэтому семья Рогга могла счесть… Неужели у нее хватило на это духу? – неожиданно спросил он, качая головой. – Толкнуть Галю под трамвай только потому, что я…

– Вы хорошо их знаете?

– Семью этого… Рогга.

– Немного… Ну, да, мы знакомы. Но я даже не могу себе представить…

Он замолчал, очевидно, переваривая полученную информацию. «Не слишком-то ты умен, – мелькнуло в голове у Опалина. – Будь я на твоем месте, я бы сразу подумал: а что, если через дочь счеты хотят свести со мной…»

– Строго между нами, – сказал Евлахов после паузы, – я все же не думаю, что…

– У Рогга большая семья? – спросил Опалин.

– Жена и двое детей, но они маленькие еще.

– Есть брат, но он за границей.

– На вашем месте, – сказал Евлахов после паузы, – я бы хорошенько проверил Катаринова. Рогг – ну, это… Это совсем не то.

«Смотри-ка, как его развезло, – подумал Опалин, – аж на вы заговорил». Но вслух он сказал совсем другое. Он попросил у хозяина ручку и стал заполнять протокол на чистом листе, вынутом из папки, которую он принес с собой.

Хотя Евлахов и вызвал у Опалина антипатию, уже через несколько минут общения с женой Аристарха Николаевича Иван не то чтобы раскаялся в своем отношении, но, в общем, пожалел о смене собеседника. Разговор с Анной Андреевной протекал в детской, и сначала маленькая Анечка вопила, канючила и прыгала вокруг гостя, мешая беседе. Наконец хозяин дома догадался зайти и унести дочь, но в ее отсутствие странным образом стало только хуже.

Анна Андреевна по большей части отвечала не на поставленные вопросы, а на какие-то свои собственные думы, занимавшие ее. Например, о Катаринове она сказала:

– Нет, Ваня… а почему именно он? Вообще я не понимаю, как может человек так перемениться. Его отец – врач, вы знаете? Правда, живет с другой. Боже, боже, это так тяжело! Мужчины этого не понимают. Как только увидят свежее личико, все – пиши пропало! Сохранить семью – целое искусство.