В сентябре уже ко всему привык и почти все понял. Избранная еще в апреле линия поведения оказалась единственно верной.

Молчать, смотреть, ничего не спрашивать. Ходить только в гражданском. И ни в коем случае не брать в руки оружие.

Через полчаса в бледной синеве проявились далекие горы, тоже бледные, почти ненастоящие. К местным краскам я тоже привык, здешний равнинный пейзаж напоминал застиранную солдатскую гимнастерку, выгоревшую и выцветшую. Часто вспоминал Лефортовскую тюрьму, где камеры крашены либо грязно-зеленым, либо кофейным; просидев три месяца, я вдруг был переведен к новым соседям, и один — старый урка, сплошь покрытый татуировками библейской тематики, — показал мне картинку, вырезанную из глянцевого журнала.

Не знаю, кто и почему разрешил арестанту самой строгой тюрьмы страны владеть журнальной картинкой, изображавшей тропический лес, — но я, увидев изумрудную листву и алые цветы, вдруг понял, что значит «пожирать глазами». Картинка сочилась бирюзой и ультрамарином, там были буйные, интенсивные краски. Я впал в ступор, и в какой-то момент владелец иллюстрации привел меня в чувство, ударив по плечу и рассмеявшись.

Не скажу, что в Чечне меня преследовал цветовой голод — но глаза все время искали чего-то яркого. Не находили. Яркие цвета живут только на мирных территориях.

После часа пути вкатились в село, снизили скорость. На перекрестке долго ждали, пока проедет старик на телеге. Со стариком что-то было не так, и я наблюдал, пока не понял: пересекая дорогу, ветхий крестьянин в старой папахе ни разу не взглянул по сторонам.

Приехали. Дом стоял наособицу, в полукилометре от аула: одноэтажный, скромный, — зато глухой забор тянулся направо и налево от калитки на многие десятки метров.

Сулейман вошел, открыл ворота. По мощенному плитами двору прохаживались двое, лет пятидесяти, в старых спортивных штанах, — замкнутые, с неагрессивными лицами. Сулейман вполголоса распорядился о чем-то, и оба, кивнув, исчезли. Двигались и смотрели спокойно, без опаски и подобострастия. Таких мужчин я часто видел здесь. Войдя приглашенным в какой-либо дом, обязательно наталкивался на одного или двух тихих, взрослых, одетых затрапезно — это были мирные, гражданские чечены, они не воевали, а принципиально сидели по домам в ожидании, пока уляжется свара и снова можно будет пахать, сеять, строить и пасти баранов.

Из машин выпрыгивали их более молодые антиподы — те, кто не хотел сидеть без дела, пока вокруг грохочет большая потеха. Смеялись, смотрели орлами, разминали затекшие ноги. Двор заполнился железными звуками: хлопали двери машин, бряцали автоматы, гремели ведра и колодезные цепи.

Я присел на лавку у стены дома, выкурил сигарету и пошел искать, куда выбросить окурок. Не отыскал.