Я дотрагивался пальцем до темной твердой резины, толкал — колесо размером с блюдце крутилось, издавая восхитительный гул; безусловно, внутри все было идеально смазано, и загадочная жизнь моего красивого родственника представлялась такой же твердой, красивой и сложной; очень хотелось узнать, что там, внутри? Как трутся друг о друга отлично подогнанные мелкие детали?

Лыжи всегда были высокотехнологичным спортом. Облегающие комбинезоны, легкие ботинки, невесомые палки из прочного пластика, десятки видов мазей — в нищем и сером Советском Союзе добыть все это было почти невозможно. Продвинутый спортсмен, одетый ярко и удобно, румяный и сосредоточенный, проносился мимо пахнущих сивухой простолюдинов как призрак другой, лучшей жизни, как сверхчеловек, — их было мало, и если подросток показывал хороший результат, он попадал в систему, которая лелеяла его, кормила и гарантировала преуспеяние. Инвентарь покупался за рубежом на государственные деньги; выдавался бесплатно. Если планировался выезд на соревнования — тренер писал особую справку, ее надо было просто отнести в школу. Педагоги не возражали. Пусть едет, — вдруг вырастет в чемпиона мира? Вдруг однажды встанет на пьедестал почета, под звуки гимна, начинающегося со слов «Союз нерушимый»?

Правда, в случае старшего брата все обстояло сложнее: Мишка учился только на отлично, особенные успехи выказывая в математике. Ему прочили большое будущее. Вундеркинд, самородок, отличник, чемпион, золотой мальчик. Гений.

Спорт был частью идеологии. Система спортивных школ просеивала десятки миллионов мальчиков и девочек. Первый разряд по любому виду спорта обеспечивал уважение среди сверстников, даже если речь шла о сугубо мирных дисциплинах вроде шашек или прыжков в длину. «Ка-мэ-эс» — кандидат в мастера спорта — произносилось с придыханием. Мастер спорта уже был небожителем. Восемь из десяти мальчишек мечтали о карьере спортсмена: дальние поездки, хорошая еда, нарядная одежда. Спортивный костюм носили, как смокинг, в нем ходили на танцы, в гости, на свидания с девушками.

Я не ходил на свидания, костюма не имел. Я болел астмой. И когда — на двенадцатом году жизни — приступы удушья стали регулярными, вдруг выяснилось, что в моей семье есть еще один хронический астматик: старший двоюродный брат.

Он был как ты, говорила мать. Хрипел, ночи не спал. Не просто бегать — ходить быстро не мог. Но победил это.

Я слушал и понимал, что тоже хочу победить, но не знаю пути к победе. Спросить у брата? Невозможно; я ни разу ни о чем его не спросил. И не собирался спрашивать. Небожителю не задают вопросов. Сам разберусь.