— Я не виноват! Он за колонной стоял. Я его не видел.

— Бог с ним, с ментом, — сказал я. — Билет надо покупать, понял?

— Понял. Пойду я, ладно?

— Допоздна не броди.

Он кивнул, уже повернувшись спиной, и зашагал прочь.

Наверху шел дождь со снегом, но воротник бушлата высок и тверд, поднял — и ни одна капля не попадет на шею.

«В пятнадцать лет, — закуривая, подумал папаша, — я на метро не ездил. Его в моем городе не было. Ездить начал в семнадцать, когда поступил в университет. Тогда проход в метро стоил пятак — то была самая крупная, увесистая металлическая деньга, она запускалась в щель и катилась по железным кишкам механизма с гулкими щелчками, со звоном. Проходить следовало быстро, удерживая ладонями готовые сомкнуться резиновые клешни. Пирог с повидлом в заводской столовой обходился в пятнадцать копеек. Если разобраться, я тогда был здоровый лоб, половозрелый студент, плотник-бетонщик, — и тем не менее думал о пирожках! Если бы не думал — не вспомнил бы теперь, спустя два десятилетия. А суровому металлисту — пятнадцать, его пирожки слаще…»

Позвонил жене, сказал, что обошлось.

— Эх вы, — сказала жена. — Яблоко от яблони.

— С парнем все ясно, — сказал я. — Вырастили. Пора второго делать.

— Еще чего, — ответила жена. — Иди домой.

Он посмотрел на меня злыми темными глазами (позже, когда я вырос, они уже не казались злыми) и достал из сумки ярко раскрашенную картонную коробку. Из нее — пластмассовое чудище вроде паука, на крепких лапах, размером с заварочный чайник. В коробке еще погромыхивал ключ.

Старший брат — он сидел на табурете посреди кухни, я стоял напротив, обмирая от нетерпения, — с небрежной торжественностью взвел ключом пружину в брюхе паука и поставил игрушку на пол.

Это был, разумеется, не паук, а космическое транспортное средство, как бы луноход. Возможно, на коробке значилось именно «луноход», но будем точными: настоящий луноход передвигался на восьми колесах и был беспилотным, а в моем, пластмассовом, сидели два космонавта, защищенные прозрачным полусферическим колпаком. Прозрачные колпаки меня возбуждали до крайней степени; деревенский мальчишка, я видел вокруг только прямые, хрупкие стекла — и в отцовском автомобиле, и в окнах дома, и в тракторах, проезжавших мимо окон по пыльной дороге; круглый прозрачный колпак в любом случае манифестировал принадлежность к фантастическому миру далекого будущего, в которое я, семилетний, двигался прямым ходом.

Штука была в том, что бабка, стоявшая в углу кухни, не попадала в мир будущего. И мать с отцом тоже не попадали. И даже старший брат, высокий, с прямыми длинными волосами, не попадал.