А его не надо.

— На хер мне себя жалеть, — сказал Моряк. — А мотор… Это вещь была. Реальная…

— Мотор, — возразил я, — свою задачу выполнил. Он тебя вынес. Если б стоял тот, старый, слабый, — он бы не рванул так сильно, когда ты на педаль нажал. Он тебе жизнь спас, этот мотор.

— На хер такую жизнь.

— Нормальная жизнь. Не хуже, чем у других.

— На хер других, — сказал Моряк. — Лучше скажи, что теперь делать будем.

— Отдыхать. Дня четыре. Или даже неделю.

Я засмеялся. Зачем он спросил? Неужели непонятно, что я не знаю ответа?

— Что-нибудь придумаем, — сказал я.

Постояли, послушали тишину; потом опять ожил телефон.

— Слушай, — сказала жена. — А ведь это правильно. И хорошо.

— Она издохла. И черт с ней. Туда ей и дорога.

— Она нас кормила, — сказал я.

— Не она. Ты. И себя кормил, и нас. Все к лучшему. Ты родился не для того, чтобы крутить руль. Забудь.

— Согласен, — сказал я. — Только как забыть?

— Послушай, сын, — сказала мама. — Мы с отцом решили купить участок. И построить домик.

— Правильно, — ответил я. — Кто первым огородил кусок земли и сказал: «Это мое», — тот был основателем гражданского общества.

Маме явно понравилось, она кивнула и спросила:

— Это чье изречение?

— Не помню, — сказал я. — Где же будет построен ваш милый особнячок?

— Где-нибудь рядом, — мама вздохнула. — Только не «ваш», а «наш». В конце концов, надо же оставить детям что-то надежное. Кроме темной квартиры на первом этаже…

Я улыбнулся. Это продолжается уже двадцать лет. Чисто интеллигентские моральные страдания. Родители переживают, что ничего не дали своим взрослым детям; дети казнят себя за то, что не помогают пожилым родителям.

Причем и те и другие прекрасно себя чувствуют, в помощи не нуждаются, весело ее отвергают и вообще — счастливы, как бывает счастлив только русский интеллигент.

А он счастлив спокойным, медленным счастием, оно горчит и жизни особенно не облегчает. Однако с ним хорошо.

— Без тебя я не справлюсь, — сказала мама. — Дело хлопотное. Предлагаю так: я буду финансировать, а ты — следить, чтобы нас не обдурили.

Мама считала меня крутым парнем. Наверное, оттого, что сама была очень решительная женщина.

Сам же я себя за крутого не держал. Разве что в отдаленной молодости, в начале девяностых, недолго; может быть, год или два года.

Но мама — да. В восемнадцать лет она приехала из теплого многоэтажного города, где была канализация, дворники и уличное освещение, — в деревню Узуново, имея в одной руке диплом учителя русского языка и литературы, а в другой — виолончель, и с этой виолончелью шла меж заборов, а за заборами бились в истерике цепные псы, настоящие — их специально держали впроголодь, чтобы злее были и цепями звенели активнее.