Не валялся, косой и полусонный, на диване перед телевизором (ни дивана, ни телевизора не имел), — наоборот, выкуривал маленькую порцию и шел на люди, кому-то звонил, с кем-то встречался, пытался делать какие-то дела. Кожаный реглан с надорванным карманом, спортивные штаны с пузырями на коленях. Капюшон. В целом выглядел не позорно, однако, честно сказать, не на пять баллов.

Спасался музыкой — много слушал Роя Орбисона, Синатру, Стинга, Клэптона. Много спал. Наверное, впервые после лефортовской одиночной камеры спал по двенадцать часов, постоянно сдвигая период бодрствования: если в январе ложился в час ночи и вставал в полдень, то к концу февраля засыпал уже в пять утра. Но когда намечались какие-либо хлопоты, вставал бодрым в любое время, хоть на рассвете.

Очень тосковал по сыну. Любовь к нему чувствовал физически, как набор ощущений, вроде бы тяжелых — слезы, жжение в груди, — но дающих силы жить дальше. Жена, впрочем, не злобствовала и позволяла мне видеться с ребенком в любое время. По субботам я увозил семилетнего пацанчика к бабушке с дедушкой, в Электросталь, в воскресенье вечером возвращал, объевшегося пирогами и шоколадками. Совместно с отцом разработали схему: папа проезжает сорок пять километров по шоссе и доставляет внука на окраину Москвы, и там, на конечной станции метро, я перехватываю чадо; везу домой. Углубляться в дебри большого города отец отказывался, и я не настаивал.

К себе домой, в депрессивную халупу, провонявшую каннабисом, где прямо на полу лежал матрас, художественно обложенный по периметру обрезками ярко-синего ковра, а по углам высились стопки книг, из которых ни одна не годилась для того, чтобы прочесть ребенку на ночь хоть абзац, — привозить сына я не рисковал. Один раз взял — на следующий день мальчишка сказал матери, что у папы в холодильнике только водка.

Но старинный шкаф-динозавр сыну понравился.

— Крутой шкаф, — сказал он.

— Да, — ответил я, — ты прав.

Собственно, я бы справился с доставкой и без отца — мог и на электричке, и на рейсовом автобусе, но родители любили меня и пытались как-нибудь облегчить мою жизнь. Совали денег, а когда отец привозил Антона к метро «Измайловский парк», то обязательно передавал объемистый пакет с едой, и набор обязательно состоял из двух частей — половина для внука (сладости), половина для сына (колбаса или консервы).

В середине февраля, воскресным вечером, в очередной раз поехал на встречу. Едва выбравшись из подземки и посмотрев на экран телефона, обнаружил пять вызовов, все от одного абонента. Сам абонент — отец — стоял тут же, у выхода: задумчивый, руки в карманах.

Поймал меня за рукав.

— Слушай, — сказал он, пряча глаза. — Там… со мной… мафиози. Я «мерседес» поцарапал.