– Когда ты будешь дома сегодня вечером?

– Часов в пять.

– Обед в шесть тебя устроит?

– Прекрасно.

Засунув руку за борт его пальто, она положила белый конверт во внутренний карман. Оставив руку на груди, приподнялась на цыпочки и быстро поцеловала его в губы.

– До встречи.

Он резко дернул головой.

– Да, до встречи. – Он рванул к двери на такой скорости, будто в доме был пожар.

Джесс присела на коврик у камина и стала рассеянно смотреть на языки пламени. Когда она добавила дров, огонь разгорелся ярче. Наблюдая за ним, Джесс пожелала, чтобы ей так же быстро и легко удалось разжечь любовь в своем муже. Сейчас это казалось безнадежной задачей, но, если такая возможность вообще существует, она полна решимости использовать ее. Она преодолела жестокость – по большей части ненамеренную – своих ровесников в детстве. С успехом завоевала уважение коллег и заработала целое состояние. На нее больше не смотрели как на нудную Зубрилку. Все эти ее цели, однако, меркли по сравнению с задачей завоевать любовь Рейфа. Деньги, которые она вложила, не имели значения. Она поставила на карту гораздо больше – свою гордость, женственность, свое будущее счастье. При такой высокой ставке она просто обязана выиграть."

"Рейф несколько раз похлопал белым конвертом о ладонь, прежде чем вскрыть его. Чек был выписан лично на него. Она проявила достаточно такта, чтобы не направить деньги непосредственно в банк, пощадив таким образом его гордость. Надо отдать ей должное, передача денег произошла самым деликатным образом. Сумма на чеке была щедрой – большей, чем нужно. Остаток денег даст возможность несколько месяцев работать без сильного напряжения.

С некоторым раздражением он швырнул чек на стол и, подойдя к окну, невидяще уставился в него.

Он чувствовал себя нахлебником.

Он и был им.

Джесс не произнесла ни единого слова жалобы или осуждения, но он знал, что ночью сделал ей больно: психологически – наверняка, а возможно, и физически.

Он ушел, а она испытывает неудобство, если не боль, и это заставляло его чувствовать себя скотиной. Он едва не высказал озабоченность ее самочувствием, но не хотел никакого упоминания о брачной ночи. Ни в каком контексте. Потому что если бы они заговорили о ее физической боли, то могли бы затронуть и ее душевную рану, а с этим ему уже не справиться. Он мог пообещать никогда больше не причинять ей физических страданий. А душевных?

Она явно надеялась, что они проведут этот день дома вместе, хотя и утверждала обратное. Но он не мог провести с ней день наедине и не пойти в спальню. Из этого ни черта не вышло бы. Поэтому как последний трус он бросил ее в сомнениях на свой счет, не подозревающей, что он сбежал не потому, что прошлая ночь была так плоха, а потому что она была так чертовски хороша.