Было совершенно очевидно – что-то с ней произошло. Она покраснела и опустила глаза. Эта метаморфоза – от открытой, радостной доверчивости к виноватому виду провинившейся школьницы – была и трогательна, и комична.

– Ну, что? – спросил Дэлглиш.

Она не произнесла ни слова, но заставила себя посмотреть ему прямо в глаза и покачала головой.

– Расследование убийства не бывает приятным. Как и в большинстве жизненных неприятностей, тут может иногда показаться, что легче всего не вмешиваться, держаться подальше от всей этой грязи. Но это невозможно. При расследовании убийства скрыть правду иногда означает то же, что солгать.

– А если человек просто передает информацию? Может, что-то очень личное, чего он не имеет права знать? И это бросит подозрение на кого-то, кто вовсе не виноват?

Дэлглиш очень мягко ответил:

– Вам надо только поверить нам. Постарайтесь поверить, хорошо?

Она кивнула и прошептала «да», но больше ничего не сказала. Он рассудил, что теперь не время настаивать и, отпустив Бренду, вызвал Анджелу Фоули.

В противоположность безыскусной доверчивости Бренды Придмор Анджела Фоули взирала на них вежливым, но совершенно непроницаемым взглядом.

Внешность этой молодой женщины была совершенно необычной: округлое, сужающееся к подбородку лицо, с необычайно широким и слишком высоким лбом, легкие и тонкие, как у ребенка, волосы цвета спелой ржи зачесаны назад и заплетены в тугую косу, короной венчающую голову. Глаза – небольшие, с косым разрезом и так глубоко сидящие, что Дэлглишу трудно было определить, какого же они цвета. Маленький рот над острым подбородком необщительно сжат. На Анджеле было платье из тонкой, желтовато-коричневой шерсти, а поверх – открытая по бокам, вязанная замысловатым узором безрукавка. На ногах – низкие шнурованные сапожки. Тщательно продуманный стиль создавал просто-таки экзотический контраст с ортодоксальной миловидностью Бренды и ее аккуратным, вручную вязаным ансамблем из блузки и жакета.

Если она и была расстроена насильственной смертью двоюродного брата, ей прекрасно удавалось скрывать свое горе. Она рассказала, что работает секретарем директора, уже пять лет – сначала у доктора Макинтайра, теперь у доктора Хоуарта. До этого она работала машинисткой-стенографисткой в Общей канцелярии, поступив в Лабораторию Хоггата прямо из школы.

Ей двадцать семь лет. Раньше она снимала однокомнатную квартиру в Или, но два года назад поселилась в Спрогговом коттедже вместе с подругой. Весь вчерашний день они провели вдвоем. Эдвин Лорример и его отец были ее единственными родственниками, но они виделись друг с другом очень редко. Родственные отношения в их семье, пояснила она так, будто это было вполне естественно в этом мире, никогда не были близкими.