Дэлглиш, очень мягко, спросил ее:

– Вы могли бы сейчас рассказать мне, что случилось вчера вечером?

– Она сказала, что пойдет пройтись. Она часто выходила по вечерам, но обычно после ужина. Она тогда обдумывала свои книги, разрабатывала сюжет, – строила диалог, шагая в темноте, в полном одиночестве.

– В какое время она ушла?

– Незадолго до семи.

– У нее был ключ от часовни?

– Вчера она попросила у меня ключ, как раз после ленча, когда я возвращалась в Лабораторию. Сказала, что собирается описать семейную часовню семнадцатого века в своей книге, но я не думала, что она собирается пойти туда так скоро. Когда, в пол-одиннадцатого, она не вернулась домой, я пошла ее искать. Почти целый час ходила, пока мне в голову не пришло заглянуть в часовню.

Потом она обратилась непосредственно к Дэлглишу, говоря очень терпеливо, как бы объясняя что-то глупому ребенку:

– Она сделала это ради меня. Она убила себя, чтобы я могла получить деньги по ее страховке. Она говорила мне, что я – ее единственная наследница. Дело в том, что домовладелец очень торопится продать этот коттедж: ему нужны деньги. Мы хотели его приобрести, но у нас не хватало денег внести залог. Как раз перед тем как выйти, она спросила меня, как это было, когда я ребенком оказалась на попечении местных властей, что это значит – не иметь родного дома. Когда Эдвина убили, мы думали, может быть, в его завещании есть что-то и для меня. Но там ничего не было. Поэтому она и попросила у меня ключ. Неправда, что ей нужно было описать часовню в новой книге. Не в этой книге, во всяком случае. Здесь действие происходит в Лондоне, и она почти закончена. Я знаю. Ведь я ее перепечатывала. Я сразу подумала, что это странно, что ей понадобился ключ. Но я давно научилась не задавать Стелле вопросов.

– Как по-вашему, – спросил Дэлглиш, – решилась бы писательница, любая психически здоровая писательница, убить себя, когда ей осталось совсем немного, чтобы закончить книгу?

– Не знаю. Я не представляю, что чувствуют писатели.

– Но я представляю, – сказал Дэлглиш. – Ни за что. Она не ответила. Он мягко продолжал:

– Она была счастлива здесь, с вами?

Анджела устремила на него взволнованный взгляд, и впервые голос ее ожил, словно она всеми силами хотела заставить его понять:

– Она говорила, что никогда в жизни не была так счастлива. Она говорила, что это и есть любовь – знать, что можешь хоть одного человека сделать счастливым и что этот человек в ответ может сделать счастливой тебя.

– Тогда зачем же ей было убивать себя? Неужели она могла и в самом деле поверить, что вы предпочли бы ее деньги ей самой? Почему она могла бы прийти к такому выводу?

– Стелла всегда себя недооценивала.