Однако конкуренции не выдержал: в то же время турки не считали возможным вмешиваться в эти дела, предпочитая поддерживать с растущим северным соседом миролюбивую политику. В этой ситуации о вхождении Москвы в антитурецкую коалицию, сложившуюся на Западе под патронажем Ватикана, не могло быть и речи. Между тем это являлось европейской внешнеполитической idea fixe. Римские папы старались поссорить московского царя с южным соседом. В ход пошёл веер предложений: короновать царя на византийское наследство, признать его владыкой Востока, считать Московского митрополита патриархом.

Но все усилия оказывались тщетными. Именно это подразумевала концепция «Москва — третий Рим».

Добавим: первая война с Турцией произойдёт лишь при Романовых, в 1676–1681 годах, после кардинальной ревизии восточной политики. Разумеется, её коренной пересмотр проходил под знаком укрепления православия, покровителем коего презентовала себя новая династия. В то же время это нисколько не помешало ей с энтузиазмом приступить к воплощению в жизнь ватиканского сценария. Отсюда закономерные вопросы: как последнее совмещалось с клятвами верности православию и, главное, чем же православная вера до Романовых отличалась от того, что насаждалось во второй половине ХѴІІ века? Похоже, отличалась весьма сильно, и прежде всего отношением к грекам.

В доромановскую эпоху церковная жизнь руководствовалась принципом: мы держим веру христианскую, а не греческую. Это обеспечивало приоритет национального, когда общество пребывало в убеждении, что оно никому и ничему не обязано следовать, в том числе и грекам, православие которых к ХѴІ столетию, изрядно «заражённое» католицизмом, котировалось невысоко.

Источник духовности Московии находился в народных слоях, а потому Ивану ІѴ претендовать на роль христианского царя Востока не было большого смысла. Романовы же разрушили эту реальность, перенеся религиозный центр тяжести на обязательное соответствие грекам.

Конечно, уже хозяйственно-собственнический напор иосифлян и завоевание ими командных высот в церковной иерархии наложили отпечаток на духовную жизнь.

Однако в ХѴІ веке до полной и откровенной сдачи позиций дело не доходило. Тот же Стоглавый собор 1551 года, проходивший под контролем иосифлян, подтвердил представление о московской церкви как наиболее полно сохранившей предание веры Христовой. Опричнина же знаменовала серьёзный подрыв иосифлянских позиций. На Земском соборе 1566 года большинство настоятелей крупных монастырей уже отсутствовало, а численность духовенства составила всего около 8 процентов присутствовавших.