Позади Пашиной машины паркуетс папин «мерс».

Дверь тоже открывается. Отец вылезает медленно, опираясь на косяк.

н оглядывается, его глаза цепляются за меня, потом переходит на Пашу, который решительно шагает к нему.

Отец выпрямляется, пытаясь вернуть себе хоть тень былой властности, но поза кривая, неуверенная. Паша подходит, что-то коротко говорит, кивая в сторону дома через дорогу. Отец мрачно слушает, его лицо — каменная маска, но я вижу, как дрогнул уголок его тонко поджатых губ.

Через дорогу меня за высоким глухим забором ждет двухэтажный кирпичный дом."

"Сердце колотится где-то под ребрами, глухо и часто. Делаю шаг к проезжей части. Ни машин. Тишина. Только где-то далеко лает собака.

Решительно перехожу дорогу. Подхожу к железной калитке калитке, выкрашенной в красный цвет. Пальцы дрожат, когда тянусь к домофону.

В этот момент калитка со скрипом распахивается внутрь.

Я отшатываюсь.

На пороге стоит женщина. Тощая. Высокая, но сутулая.

Лицо покрыто паутиной мелких, но четких морщин, особенно вокруг рта и глаз — будто прожито каждый день был вырезан ножом.

Кожа серая, землистая, тонкая. Глаза — блеклые, водянисто-голубые, смотрит настороженно, с немым вопросом. Седые волосы коротко подстрижены. Я теряюсь от ее недоуменного взгляда.

Никакая искра “мама-дочка” между нами не пробегает.

За ее спиной маячат двое подростков. Мальчик лет четырнадцати, худой, прыщавый, в слишком большом спортивном костюме. Девочка помладше, лет двенадцати, с косичками, выходит за территорию дома и встает рядом с той, кого я могла называть мамой.

— А вы кто такая? — голос у нее хрипловатый.

Я открываю рот. Ни звука. Горло сжато ледяным обручем. Шок. Страх. Отчаяние. Все смешалось в один клубок под ложечкой.

— Женщина! Вы кто? Что вы тут третесь возле моего дома? — ее голос резко повышается, становится визгливым, скандальным. Она машет костлявой рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Моих внуков пугаете! Уходите! Сейчас! А то я зятя позову…

Заглядывает за калитку.Кричит, надсадно, зло:

— Лешь! Выйди, пожалуйста! Тут какая-то странная баба стоит! Что-то от меня хочет! Может, опять эти… свидетели иеговы? Или опять втюхать какую-нибудь ерунду по скидке лезут! Выйди!

К нам, шаркая ногами, выходит мужчина. Лет пятидесяти. Грузный, с большим пивным животом, наливающимся поверх треников. Лицо одутловатое, красное. На нем грязная майка-алкоголичка с каким-то стершимся логотипом. Он сердито хмурится.

Загоняет подростков за калитку резким жестом: «Марш домой!»

Потом поворачивается ко мне, засовывает руки глубоко в карманы треников. Стоит, расставив ноги, мрачно оглядывая меня с ног до головы. — Кто такая? Чего надо-то?

Бессмыслица. Полнейшая.