Закрываю глаза, отталкиваюсь от стены и торопливо семеню по коридору на носочках.

Зря Мира уехала, но ей о веселье донесут ее детки.

И ее мама, которую до усрачки испугались мои родственники.

— Рано ты расслабилась, сестренка, — хихикаю в ладонь.

34

Золотое игристое шипит у меня в бокале пузырьками.

Я прижимаюсь к Павлу плечом, ловя его тепло сквозь дорогую шерсть смокинга. Его терпкий одеколон с нотками дерева и мускуса сводит с ума.

Он наконец немного оттаял после Миры.

Повернул голову, и в его глазах — не привычная усталость, а искра. Та самая, хищная, за которую я и влюбилась. Улыбается моему шепоту. С легким снисхождением.

— ...мы с тобой помиримся этой бранчой ночью, Паш... — мое дыхание горячее на его шее. — Я буду очень долго просить у тебя прощение. — Моя рука под тяжелой скатертью скользит по его бедру. Мышцы напряжены. Чувствую жар его кожи даже сквозь ткань брюк. Касаюсь ширинки. Там — твердый бугор. Теплый. Живой. — И я готова, чтобы ты меня наказал…

Павел тихо хмыкает.

Глубоко, из груди. Возбуждение.

Я знаю этот звук. Знаю этот отклик плоти.

С такими мужиками, как он, все просто: дай им слить дурное семя, скуку после выброса адреналина, раздражение. Я же именно этим и зацепила Павла. Тем, что умею подгадать правильный момент.

Главное — Мира исчезла. Сбежала. Проиграла.

Я ловко закидываю в рот клубнику с нашего стола. Ягода сочная, сладкая, чуть кислит. Сок разливается по языку.

— Отойду в уборную, милый, — шепчу, нарочито медленно облизывая губы. Подмигиваю. — Освежиться перед нашим танцем…

Павел смотрит на меня. Его взгляд — голодный. Знакомый. Тот самый, каким он окидывал меня в кабинете, когда я приносила отчет в коротком платье.

Он милостиво кивает. Знаю — последует за мной. Сейчас. Как только я выйду. Внизу живота сладко ноет, предвкушение жжет.

Встаю. Пышный подол проклятого платья шуршит шелком и тюлем, цепляясь за ножки стула. Отодвигаю его с легким скрипом. Окружающий гул голосов, фальшивое пение моего дяди со сцены, звон бокалов — все это фон. Т

олько он. Моя рука скользит по его шее, касается коротко остриженного затылка. Какой он горячий, будто у него лихорадка.

— Со мной ты узнаешь, что такое настоящая любовь, Павел, — шепчу, наклоняясь так близко, что наши щеки почти соприкасаются. Запах его кожи, его дыхание с нотками виски смешиваются. — Мы проживем долгие годы. И на рубиновой свадьбе ты скажешь всем... что я была твоей судьбой.

Он прищуривается. Глаза — темные бездны. В них мелькает не умиление, а... азарт? Цинизм? Уголок губ дергается в усмешке.

— Посмотрим, — тихо роняет он. Голос низкий, обволакивающий.

Это Обещание? Или издевка? Неважно, ведь через минут пять он вновь будет моим.