Удивительно… чем больше я думаю о Джейн, чем больше воскрешаю общих минут, чем больше терзаюсь горем, — тем дальше она, тем больше напоминает образ одного из любимых маминых «венецианцев» или героиню полузабытой книги. Может, так со всеми, кого мы убиваем? Впрочем, преподобный не верит, что я убийца, шериф тоже. Верю ли я? Могу ли…

Темный росчерк. Еще один. Еще. Тени мелькают на синем полотне, мечутся, чертя в небе линии. Неосознанно считаю: шесть. Приглядываюсь: нет, не птицы, хотя двое напоминают птиц. Я отчетливо различаю на могучих человечьих корпусах головы, увенчанные клювами, вижу раскинутые крылья и странные стопы.

Прочие незнакомцы ближе к зверям, парят без крыльев. Кто это? Циркачи веселят горожан? А может, продолжается сон, откуда я так и не вырвался?.. Одна тень замирает совсем низко над тюремным двором. Под немигающим взглядом, взглядом зеленых волчьих глаз, третья догадка сковывает меня смертельным холодом, потом огнем.

Тень — впрочем, уже различимая фигура — висит на месте. Ветер играет шерстью, острые уши настороженно прижаты. Дергается нос: человекоподобный волк пытается что-то учуять. В мерном дыхании вздымается могучая, как у древних атлетов, грудь.

Надо спрятаться. Потеряться во мраке, вовсе забиться под койку, молиться. Может, убежище спасет от посланников, мечущихся за окном? Они ищут что-то или… кого-то?

Поздно. Волк щерится. Мгновение — и он бросается.

Сверкают звериные глаза. Рычание вырывается из оскаленного рта:

— Это ты… ты… я чую… прими настоящий вид!

В потоке грязной брани различаю эти обрывочные фразы. Пылающий взор не дает усомниться: обращены они ко мне. Решетка дребезжит, ходит ходуном, но держится, хлипко хранит от чужой ярости.

Сухо в горле, сердце как искололи иглами, саднят колени. И сколько бы я ни озирался, в камере ни одного предмета, способного стать оружием. Я обречен.

— Убирайся, нечистый! — Едва узнаю свой сиплый голос. В прошедшие дни я почти не говорил. — Убирайся! — Быстро крещусь. — Сгинь! Сгинь!

— Эйро! Что ты там делаешь?!

Другой голос — выше, выразительнее — прорезает шум. Он напоминает орлиный клекот, как напоминает орла тварь, появившаяся у окна. Серебристые глаза вспыхивают в сумраке. Покрытая оперением рука уже сжала плечо волка.

— Остановись сейчас же! А ну! Эйро! Арррх, ты…

За окном продолжается драка, но спустя десяток раздробленных мгновений стихает. Двое все еще рядом, тени пляшут на полу камеры. Оба тяжело дышат, явно злы. Злость в каждом слове как вопроса, так и ответа:

— Что ты творишь, недоумок?

— Чушь! — Голос орла визгливо взлетает. — Ты спятил, Эйро! С чего ты решил? Вот что ты наделал! А если они повредились? — Говоря, он наклоняется и что-то торопливо подбирает.

Орел тянет это, и его голова появляется в оконном проеме.