Мы всегда ближе к священному пламени: оно, озлившись, может и опалить нас, с нерасторопными советниками, излишествующими в украшениях и перьях, такое случалось. Но мы любим огонь. Зеленое небо не знает солнца, а мой народ, даже новые поколения, с самого начала безотчетно тосковал по нему. Ничто не напоминает о солнце лучше костра.

…Тени метались на стенах и траве, были глубокими и ломкими. Девушки и юноши поменялись местами с нашим Кругом, знаменуя вечное движение, преемственность. Теперь они, юные яна, танцевали вплотную к костру, и обращали на него горящие взоры, и высоко вскидывали руки, взывая к духам в мгновения барабанного безмолвия.

Мы же застыли, смотрели, и ни слова, ни возгласа не срывалось с наших губ.

Тогда я и увидел тебя, Джейн, в одном из переулков, выводящих на площадь. Ты пряталась в сумраке, точно на границе, где камень, сквозь который проросла медвяная трава, сменялся голым серым — тем, что встретил нас, когда нам только отдали эти улицы и здания. Я узнал тебя по наряду Той Стороны, по бледности. Это не мог быть кто-то, кроме Жанны, и это меня позабавило.

Я знал, что лучше убить тебя, ведь неизвестно, зачем ты пришла.

Но то был день Созидателей, а в праздник Лиса и Койота мы не проливаем кровь. И еще… твои глаза: пламя жило в них, а лицо не хранило отпечатка враждебной брезгливости. Ты не выслеживала, ты наблюдала, с любопытством и удивлением. И наверняка боялась, что кто-то из нас…

…Заметит тебя? Молнией — настигнет? Зажмет рот, увлечет дальше в темноту?

Я не поднял тревоги — просто, едва запели вновь, покинул Круг. Наше время прошло; остаток ночи у костров всегда танцуют лишь молодые: посвященные и те, кого ритуалы ждут в следующий сезон.

Советники же до утра пьют вино, курят трубки, говорят и предаются любовным утехам — делают все, что делали и поколения предков. В празднике Созидания давно нет созидательного, нового начала. Не было. Прежде.

Я помню: ты поначалу не вырывалась, а замерла, вжавшись в стену. Смотрела снизу вверх; под ладонью я чувствовал быстрое дыхание. Ты испугалась, но старалась скрыть это, пока не заметила сверкающий глазницами череп в моих волосах. Видимо, тогда ты окончательно осознала, кто перед тобой, снова взглянула мне в лицо, и я повторил приветствие тише, вкрадчивее.

Только тогда ты рванулась, впилась в мое запястье и ударила меня ногой.

— Неподобающе для гостя на чужом празднике. И неразумно для врага, у которого есть… — револьвер был в кобуре у тебя на поясе, и свободной рукой я вытащил его, — это.

Оружие блеснуло, когда я приставил его к твоему лбу. Ты вздрогнула в первый миг и тут же сдавленно, но едко усмехнулась. Выражение внимательных, чужеземно зеленых глаз не изменилось; сухие, злые, они глядели на меня, а не на дуло.

— Патроны кончились.