Поэтому горблюсь на полу жалким стариком и впервые, в оглушающей тишине комнаты и такой же оглушающей тишине рассудка, зову тебя по имени.

Глубже — разверстая яма, ближе — дерево крышки. Возятся черви, ищущие путь внутрь, к тебе, так же как я. Прочь!.. Они сгорают, когда рушится огненный шар. Слепящий… но не способный ослепить меня, увы, не способный. Я вновь вижу; вижу, даже сомкнув веки, гляжу жадно и обреченно разом, и впервые рассудок изменяет мне. Если бы не стиснутые зубы, я слышал бы свой хриплый вой. Его бы слышали оба неба.

Я не думал, что окажется так: темный бархат, тлеющие лепестки.

Что ты будешь лежать не такая, какими становятся за несколько дней разложения, и прядь расчеркнет белый камень лица, почти не тронутого пятнами. Опущенные ресницы… как в мирном сне. Словно живая, словно достаточно окликнуть тебя или поцеловать, но здесь и скрыт обман: если назову смерть сном, назову даже в сердце, — все сгинет, закроются врата, остановится кровь. Меня швырнет прочь, а могила останется оскверненным напоминанием о моей слабости. Ты продолжишь гнить под вашими звездами. Поэтому ни вздоха, Джейн. Ни помысла. И кровь смоет все.

Крышку отбросило, но не раскололо; я прикасаюсь лбом уже не к стопам Обезьяны, а к твоим босым ногам. Выпрямившись, затем поднявшись, я так близко вижу в приглушенном свете лицо: рассекающую его прядь, и сухие темные губы, и сомкнутые ресницы. В распущенные волосы кто-то вплел венок: красные и желтые маки, меж ними — васильки, похожие на небо. Чужое небо, мной почти забытое. Твое.

Половина венка пошла плесенью, но вторая как-то уцелела, не увяла. Цветы остро, дико пахнут Той Стороной; я ощущаю это, когда беру твою мертвую руку и целую трупные пятна.

Когда ты — холодная, прекрасная и покорная — падаешь вперед, будто впервые с нашей встречи ища моей защиты. Когда я обнимаю тебя на несколько осыпающихся горечью мгновений и бережно возвращаю на каменное ложе. Та Сторона, Джейн. Запах солнца, меда, жизни, которую ты хотела оставить ради меня. И запах гнили, но ему не перебить другие. Или я безумен уже настолько, что не ощущаю его.

Больше я не отпущу тебя, Джейн. Больше ты меня не покинешь.

Я верю. Так и будет.

Труп экилана с вырванным сердцем по-прежнему там, в густом папоротнике.

Я видела: змеи копошатся в поеденном зверьми гниющем нутре, несколько кобр уже отложили яйца меж оголяющихся ребер. Сегодня я долго стояла, раздвинув тяжелые заросли, и глядела на растерзанное тело. Я слышу, как кто-то терзает его, и сейчас, под сенью дерева, где присела, лишенная последнего мужества. Я постоянно думаю: а что будет со мной? Мое тело даже не станет приютом или пищей. Как не станет и пеплом.

Я подношу свирель к губам и играю короткую трель.