Танцуют на натянутом канате, двигаясь навстречу; даже с такого расстояния я вижу мертвенный блеск чешуи, вижу, как с людскими телами, подчиняясь ритму, изгибаются змеиные. В миг, когда «Адам» и «Ева» встречаются ровно на середине пути и сплетаются в объятии, сплетаются и змеи. Зрители вопят в совершеннейшем экстазе, хотя кое-кто шепчет с отвращением: «Богомерзко!». Но даже преподобный Ларсен улыбается и позволяет себе пару хлопков.

…Номеров много, каждый необычен. Появляющиеся меж ними клоуны вызывают всеобщий смех, но я обращаю на сценки-вставки все меньше внимания, равно как и на основное действо.

Меня не привлекает ни жонглирование, ни огнеглотание, ни синий ара, предсказывающий приглашенным на сцену зрителям будущее. Что-то тревожит, приподнявшееся было настроение падает. Я нахожу руку отца и сжимаю ее.

Пустота вспыхивает, идет беспокойными волнами. Облик метиса начинает искажаться; из несуществующей картины выходит уже другой человек, которого с первым роднит лишь длина волос. Изменился даже их цвет: тяжелые крупные локоны пламенно-рыжие. Мужчина высок и строен, веснушчат и бледен.

Он одет в белую рубашку и брюки, за спиной стелется синий плащ. Пока зрители тянут шеи, пытаясь понять, куда исчез метис, я не могу отвести от незнакомца взгляда. Его глаза — желтоватые глаза хищной кошки — пылают.

И они устремлены прямо на меня.

Зрители, не разгадав трюк с превращением, начинают хлопать. Великий кланяется, а когда выпрямляется и опять разводит руки, из рукавов вылетают пять крупных мотыльков. Мужчина хмурится, что-то бормочет и кидается ловить насекомых. Удается поймать только одно, с ним Великий и замирает в напряженной позе, припав к настилу.

Вновь разворачивается к нам, демонстрируя руки, меж которых должна биться бабочка. Разводит пальцы, и…

От ладоней летит вверх язык пламени, разрастается и превращается в птицу. Махнув крыльями пару раз, птица — феникс — устремляется к берегу и, став еще больше, камнем падает прямо на нас. Доктор и родители пригибаются, я тоже. Птица задевает меня крылом по волосам, мимолетно обжигает мочку уха. Я вскрикиваю. Но не от боли.

Голос Эйриша, вечно живого и вечно мертвого, отдается в голове.

Я выпрямляюсь и понимаю, что Великий вновь жадно, пристально, весело глядит на меня. Мне не сбежать.

Он продолжает фокусы: мешает колоду карт и ищет недостающие у зрителей дальних рядов. Отправляясь за этими картами, он заворачивается в плащ, исчезает и возникает в нужных ему местах. Учтивые вопросы вроде «Не у вас ли семерка червей?» зычно разносятся там и тут. Я отлично его слышу и боюсь, что вот-вот он подойдет ко мне, но волшебник избегает «лучших мест».