Это был надоедливый старикан Пряхин, который накануне угощал Зверева «Прасковейским». Мимо шел или специально к нему? Неужели снова будет его одолевать пустыми разговорами?

– Простите, товарищи! Не помешаю? – с лукавым прищуром обратился к Звереву Пряхин.

Павел скривил лицо. Старикан, которому очень хочется почесать языком и вспомнить былые годы и службу в органах, был некстати. Может, снова встать и уйти? Пряхин, словно прочитав мысли Зверева, сел по правую руку от майора и придержал его за руку.

– У вас к нам дело, товарищ? – сказал Зверев. – Вообще-то мы тут обсуждаем серьезные вопросы…

Пряхин шмыгнул носом и высморкался в помятый платок:

– Проклятущий ринит! Нет от него сладу.

– Снова будем обсуждать ваши болезни? – не без ехидства уточнил Зверев. – Простите, но ни я, ни мой коллега не являемся докторами. Если про здоровье, то это не к нам.

– Нет-нет… На этот раз здоровье обсуждать не будем. Вы, кстати, не ошиблись, товарищ Зверев! У меня действительно к вам дело! И оно серьезное.

– У меня есть информация, которая, возможно, поможет вашему расследованию. Хотя давайте по порядку…

Этим утром Константин Григорьевич Пряхин проснулся в половине девятого.

Такое случалось с ним не часто, ведь с годами он из бодрого и крепкого мужчины, прослужившего в органах немало лет, превратился в сморщенного старичка, а старики, кто же с этим будет спорить, – пташки ранние. С тех пор как Пряхину перевалило за пятьдесят, насколько ему помнилось, Константин Григорьевич, как правило, стал просыпаться с петухами, однако сегодняшний день стал исключением из правил. Проснувшись, он зажмурил глаза, так как проникающий через окно свет бил ему в глаза так сильно, что они тут же начали слезиться.

Встав с кровати, он увидел сидевшую рядом супругу, которая энергично орудовала спицами, судя по всему, довязывая уже как минимум третью пару варежек для их внучки Сашеньки, розовощекой курносой девчушки, окончившей в прошлом году уже третий класс. Инна Яковлевна Пряхина – жена Константина Григорьевича – была моложе его на год. Она была довольно грузной женщиной, поэтому страдала от повышенного давления и одышки. Зато при этом Инна Яковлевна, в отличие от мужа, редко жаловалась на боли в суставах, вздутие, изжогу и дальнозоркость.

Она никогда не надевала очки, когда вязала, читала и вдевала нитку в иголку, Константин Григорьевич же не выходил из дома без очков, причем у него их было двое, на все случаи жизни.

– Я вижу, здесь, на свежем воздухе, сон у тебя как у младенца, – улыбнулась Инна Яковлевна, глядя, как муж, потягиваясь на ходу, посеменил в ванную. – Умывайся поскорей, а то опоздаем на завтрак.

– Ишь ты, старый, как раздухарился! Смотри не надорвись на третьем.