Однако Алатристе и в голову не пришло отпустить какую-нибудь шпильку или бесплодное замечание. Он стоял неподвижно, продолжая вглядываться в темноту.

– Всякому случается влюбиться, – услышал я. – А иному – и не раз.

Мой вопрос застал его врасплох. Капитан помолчал, словно прикидывая, нужно ли сказать что-нибудь еще, а если нужно, то что именно. Прочистил горло кашлем. Я чувствовал, как он беспокойно переступает с ноги на ногу, явно испытывая неловкость.

– А потом это проходит, – молвил он. – Вот и все.

– Я всегда буду любить ее.

Алатристе еще мгновение помолчал и лишь потом ответил:

Опять замолк и потом повторил совсем тихо:

Я скорее догадался, чем почувствовал, что капитан поднимает руку, чтобы положить ее мне на плечо – так же, как он это сделал во Фландрии в тот день, когда Себастьян Копонс зарезал голландца, раненного в бою за Руйтерскую мельницу. Но теперь рука так и не опустилась.

И эта фраза тоже повисла в воздухе. Быть может, подумалось мне, он хочет сказать, что мой отец, Лопе Бальбоа, гордился бы, увидев, как его шестнадцатилетний сын в одиночку противостоит семерым. Или порадовался бы, узнав, что он влюбился.

– Там, в Аламеде, ты вел себя как надо.

Я покраснел от гордости. В устах капитана Алатристе эти слова значили для меня больше, чем награда из рук короля.

– Я знал, что будет засада.

– Знаю, что ты знал. И что охотились не за тобой.

– Все относящееся до Анхелики де Алькесар, – произнес я как мог твердо, – мое, и только мое дело.

Теперь он замолчал надолго. Я с упрямым видом смотрел в окно, а капитан, не произнося ни слова, рассматривал меня.

– Ясно, – в третий раз повторил он.

Все, что случилось за сегодняшний день, вихрем пронеслось в моей голове. Я прикоснулся к губам в том месте, где до них дотронулись ее губы. «Сумеешь остаться жив – взыщешь остальное», – сказала она. Потом побледнел, вспомнив, как вышли ко мне из-под деревьев семь темных фигур. Заныло плечо от удара шпаги, убийственную силу которого смягчили капитанов колет и моя куртка из рядна.

– Настанет день, – пробормотал я, как бы размышляя вслух, – и я убью Гвальтерио Малатесту.

Я услышал смех Алатристе. Нет-нет, в нем не было ни насмешки, ни пренебрежения к моей юношеской заносчивости. Это был сдержанный, тихий смех – ласковый и мягкий.

– Очень может быть, – сказал капитан. – Но сначала сделать это попытаюсь я.

На следующий день мы подняли над собой умопостигаемое знамя и начали вербовку, обойдясь без барабанного боя и вообще стараясь действовать как можно более незаметно. А Севилья, надо вам сказать, не знала недостатка в людях того сорта и рода, которые требовались нам для нашей затеи.