Философ пальцем показывает на бар, где тускло блестят ряды бутылок.

— Нет, увы… — качает головой врач.

— Но я хочу выпить! — кричит Философ.

Голубев упрямо качает головой. Инсектоморфы, сидящие в зале, все как один — даже те, которые выглядят спящими — поднимают головы и смотрят на скандалиста. Их глаза кажутся роем блестящих металлических ос, повисших в воздухе перед атакой.

— Черт бы тебя побрал, малохольный! — ругается врач. — Вон из гостиницы. К Тельме… К Головкину на хутор или вон к борзописцу в коттедж… Только чтобы я знал, где ты! Я за тобой заеду…

— Мне хочется спать, — стоит на своем Философ. — Я черт знает сколько времени не спал!

— Да, знаю-знаю! — бурчит Голубев, подталкивая его к выходу. — Ты работал, как сумасшедший. Ты написал «Процесс-2», рукопись, которая перевернет мир, но сейчас делай, что тебя говорят… Жалко, Тельмы нет, она бы подтвердила, что ерепенится теперь некогда и непристойно!

— А где Тельма? — спрашивает Философ. — Разве она не у себя дома, с ребятами?

— Часиков в четыре— пять она подъедет к автостанции.

— Сейчас она занята… — терпеливо отвечает врач. — Граф, неужели тебе хочется торчать в гостинице вот с этими?

— Ладно, я уйду… — говорит тот, — но я имею право знать, что здесь происходит?

— Имеешь. Выбирай на свой вкус — националисты подняли мятеж, НАТО объявило нам войну, за городом рухнула летающая тарелка…

— Да, черт тебя дери! Чушь! Убирайся, чтобы духу твоего здесь не было!

— Я-то уйду и борзописца прихвачу, а Тельма? Моя дочь Илга? Болотников-младший, наконец⁈

— Им ничто не угрожает, — отвечает Голубев. — И тебе пока — тоже…

— Если что, ты за них ответишь! Ты — лично! Мне!

— Отвечу! Я за все здесь в ответе. А теперь, философ, ноги в руки и дуй подальше от города. И забери с собой Корабельникова, пока тот не заблевал с перепугу весь вестибюль. Мне надо работать.

Философ выходит в вестибюль. За конторкой уже не видно Инсектоморфа. Из самого темного угла выбрался баснописец. Не обращая на него внимания, Философ идет к лестнице.

— Третьяковский, куда ты? — кричит Корабельников. — Пойдем уже!

— Да не могу же я тащиться под дождем в тапках!

— Ты давно уже в болотниках! — орет на него поэт. — Бросить меня хочешь⁈ Мало того, что вместо коньяка подсунул какую-то мочу, так теперь еще и свинтить пытаешься!

— Дьявол с тобой! Пошли.

Философ хватает баснописца за рукав и тащит его на улицу. И вот они идут в кромешной тьме под дождем. Философ одет основательно, по погоде. В руке у него чемодан. Чужой. Прихватил возле пустого гардероба, чтобы положить в него свою папку с рукописью, вытряхнув барахло прежнего владельца. На поэте старый плащ с чужого плеча, из под которого выглядывают полы халата и белеют голые икры, и — явно чужие ботинки без шнурков.