Хуже сырости то, что впереди полная неизвестность. Из тумана едва проступают стены, сложенные из бетонных блоков. Судя по ощущениям — под ногами тоже бетон, если бы не глубокие лужи в его выбоинах, передвигаться можно было бы вполне комфортно.

— Нет, я больше так не могу… — вдруг хрипит художник.

— Чего ты не можешь? — нетерпеливо спрашивает его Философ.

— Двигаться на сухую… — угрюмо отвечает тот. — Трубы горят, понимаешь?

— Не знал, что ты такой же алкаш, как…

— Тише вы! — гаркает официант. — Опять кто-то идет…

Лазутчики замирают, прислушиваясь. И верно, сквозь шорох тумана снова пробиваются звуки, которые они слышали каких-то полчаса назад, будто кто-то пробирается по болоту, чавкая в жиже увязшими ногами.

— Кто там, отзовись⁈ — снова спрашивает Болотников-старший.

Становится тихо, потом чавкающие звуки возобновляются.

— Стой, тебе говорят! — требует официант и вдруг выхватывает из-по полы своего плаща обрез — кроме Философа, этого никто не видит, он стоит ближе всех к ветерану. — Стрелять буду!

— Отставить стрельбу! — наконец отзывается идущий, смутно знакомым Философу голосом.

— Это что еще за командир такой выискался? — интересуется Михаил.

— Полоротов я, — откликается кто-то. — Опусти обрез!

Возле лазутчиков появляется Юркая Личность. Вот уж чего Философ точно не ожидал. Вид у Юркой Личности столь же дикий, как и у завотделом райкома комсомола по спорту. Назвавшийся Полоротовым, тоже весь в грязи, вдобавок многодневная щетина покрывает его щеки. В руке он сжимает черный пистолет марки «ТТ». Философ всматривается в него и его мучает какое-то несоответствие в облике человека — то ли каймана, то ли гэбэшника — которому он на днях сдал фашистского недобитка Пауля Соммера.

— Проверяли состояние отхожих мест, товарищ санитарный врач? — злорадно интересуется Головкин. — Что скажете о здешнем уровне санитарии?

«Он еще и санврач, — думает Философ, — а что — подходящее прикрытие как для каймана, так и для сотрудника Конторы…»

— Дерьмо… — устало отмахивается тот. — Выпить у вас не найдется?

— Нет! — скоропалительно отвечает художник, чем выдает себя с головой.

— Значит — найдется, — с презрительной усмешкой отвечает Полоротов и протягивает руку.

— Обойдешься, бацилла!

— Будь человеком, — произносит Философ. — Дай ему глотнуть… И мне, кстати, тоже…

С сердитым сопением, Головкин лезет за пазуху и достает вместительную солдатскую фляжку. Юркая Личность мгновенно выхватывает ее, открывает, почти запрокидывает над запекшимся ртом, но передумывает и наливает себе в колпачок.

— Подумать только — «Наполеон»… — сделав глоток, стонет он. — Боже, какая благодать… Трое суток ничего, кроме тухлой дождевой воды…

— Вы бредите, санврач, — позабыв об осторожности, произносит Философ.