– У нас, если гость так быстро уходит, это плохой знак для хозяина!

– Чтобы меня оскорбить, требуются более сильные с-средства, – попробовал успокоить его Эраст Петрович. – А госпожу Лунную я оставляю обожателям на растерзание безо всякого сожаления и даже интереса.

Но Месроп Карапетович не унимался:

– Все заметят, что вы уехали без супруги. И многие из тех, кто особенно усердно за нею ухаживал, могут испугаться. Дорогой, вы не знаете бакинцев. Когда они сильно пугаются – ой, это опасно.

– Оставайтесь хотя бы до полуночи. Скоро зайдет солнце.

Отсюда, из глубины, будут видны звезды. Всё небо как персидский ковер! Ай, красиво! – Арташесов воздел свои кишмишные глазки вверх. – А потом все пойдут в дом на банкет. Осетры, фаршированные омарами! Омары, фаршированные бискайскими креветками! Бискайские креветки, фаршированные икрой!

– А чем фарширована икра? – спросил Фандорин.

Минут десять продолжалось это препирательство. Мысленно Эраст Петрович проклял свою учтивость – нужно было уйти по-английски.

Наконец все-таки распрощались.

По пути к лифту, на краю бассейна, дорогу Фандорину преградил главный ассасин из киногруппы.

Он успел здорово набраться в буфете, рог с вином покачивался в нетвердой руке.

– А-а, старый муж, грозный муж… – заплетающимся языком пробормотал актер, икнул. – Ик. Вы плохо видите сквозь ваши очки…

На этой фазе опьянения человеку обычно хочется скандала, поэтому Эраст Петрович ответил очень вежливо:

– О почтенный Ибн Саббах, я не ношу очков. Несмотря на старость, у меня идеальное зрение.

– Сами вы Саббах, – сказал пьяный, грозя пальцем.

 – А я бывший артист императорских театров и звезда серебряного, ик, экрана Лаврентий Горский! Я прогремел в «Войне и мире»! Ик.

– И сыграли там Долохова. Я д-догадался.

Фандоринское заикание звезде серебряного экрана не понравилось.

– Изволите меня пере… ик… дразнивать? – Горский сунул под нос Эрасту Петровичу рог, кажется, окончательно входя в роль задиры-гусара. – За красивых женщин и их любовников! Выпейте, сделайте одолжение.

Осторожно, двумя пальцами, Эраст Петрович отодвинул пьяного. Толчок был совсем не сильный, но Саббаху-Долохову много не требовалось.

Он зашатался, и красное вино выплеснулось на белоснежный смокинг Эраста Петровича.

– О господи… – залепетал Горский, выходя из роли бретера. – Прошу извинить… Я не хотел…

Фандорин, опустив голову, рассматривал себя. Вид был такой, будто он только что сделал харакири тупым мечом. Сорочка, слава богу, не пострадала. На темных брюках брызг почти не заметно. А смокинг у Эраста Петровича был двухсторонний – если перевернуть наизнанку, черный.