— В твою, что ли? — издевательски рассмеялся филин. — Зачем мне? Я и так в любой момент могу ее пощупать… кнутом.

Я проснулась от чувства сильной тревоги. Вскинулась, зашарила руками вокруг, но почти сразу услышала голос Инсолье:

— Здесь я. Не бойся.

— Что у нас случилось? — Когда первый страх прошел, спросила я, выбираясь из-под чужого плаща. Тюк, который неизвестно где и у кого отобрал Хрюша, был наполнен разной одеждой, но в нем не было ни одного одеяла. Неудобно, но лучше, чем ничего.

— Задница у нас случилась. Моя. Что, в принципе, регулярное явление, — хмуро поведал некромант.

— Опять больно?! — Я лихорадочно потянулась нитями к тугой перевязке, намотанной на канал между пентаграммой на теле мужа и паладином. Тот продолжал спать. Или делал вид, что спит. Перетяжка была на месте, нити в порядке.

— Скорее обидно. Только непонятно, за что больше — за собственную глупость или за чужую гениальность.

— Рассказывай. — Стало понятно, что больше уснуть все равно не получится. Я сгребла плащ вместе со спавшей в нем кошкой, пошла на звук и тонкие очертания фиолетовой нити в темноте. Дошла, набросила на его плечи плащ, села рядом и поднырнула под его руку, чтобы он укутал нас обоих. — Паоло разбудим?

— Железный сам проснулся. Если хочет делать вид, что глухой, — его проблемы, — пасмурно проворчал Инсолье, обнимая меня покрепче и старательно подтыкая плащ. — Почему опять босиком? Ноги холодные… — Он пересадил меня поудобнее, сам из-под плаща вылез и сел напротив, устроив мои ступни у себя на коленях. Прижал к ним горячие ладони и принялся растирать. — Тем более что эта орясина мне вряд ли поверит.

— Мне расскажи, я поверю.

— Ну, в общем, поговорил я с Филиппом. И одно это уже до колик пугает. Этот шатт в святой шкуре прекрасно знает и куда мы идем, и зачем мы идем. И то, что в принципе идем, заслуга лишь его планов по покорению престола архиепископа, — тяжело вздохнул Инсолье.

— Зачем ты врешь?! — Ага, не выдержал. Взвился над своим плащом, хриплый со сна, без кирасы, или как там его доспех называется, я слышала, как он лязгал, когда его снимал.

— Цыц, не с тобой разговариваю.

— Паоло, подожди, пожалуйста. — Я сделала знак рукой, останавливая его. — Я хочу послушать. И у меня нет ни малейшего сомнения в словах мужа. Ты можешь думать что хочешь. Но мне, будь добр, не мешай.

— Ты очень изменилась, Имран… — тоскливо выдохнул паладин.

— Да разве? — фыркнул вдруг Инсолье. — Она и раньше была упрямее мула. И вас останавливала одним жестом. Святая же! Ладно, ее Филиппом и мной ударило, она память потеряла. А ты-то с чего вдруг позабыл такие подробности? Или… любовь закрывала глаза на все недостатки, да? Воспринимал ее только как чудесный образ, небось, — не смог не схохмить муж.

— Давайте вернемся к Филиппу.