И на этот раз, как ни была уязвлена гордость непочтением к нему сына друга его Миколы Жидко, Бергяс справился с накатившим на него бешенством. Улыбаясь и щуря лукаво глаза, он рассаживал гостей за стол. Хотел было усадить старика Чотына справа от себя, а гостей — слева. Но старик заупрямился, сел поодаль от Бергяса. Староста поморщился, но смирился, ничего не сказал почтенному однохотонцу.

…Домашний очаг! У калмыков нет ничего священнее огня, разведенного в гулмуте! Когда сварят мясо, первый кусок предают огню, второй — отдают богу. Садятся пить араку, первую каплю брызнут на огонь, вторую — в передний угол.

Рождается новый человек или кто-либо отойдет из семьи — совершают обряд гал тяялгн — жертвоприношение огню. Наступило время для кочевья — подумай о том, чтобы задобрить огонь, чтобы он весело пылал и на новом месте. Ведь все плохое, недостойное, мешающее жить — очищается огнем. Поэтому как бы ярко ни разгоралось пламя при совершении обряда, его не тушили водой. Плеснуть водой на огонь — большой грех! Случись пожар — пусть злая стихия пожирает кибитку, гибнет все нажитое — не смей хвататься за ведро, бежать к колодцу! Туши чаем, заливай тлеющую кошму молоком…

Не только простой смертный, но и священнослужители, вплоть до ламы, не смели сесть на том месте в кибитке, которое предназначено для очага.

Вот почему старик Чотын не сел справа от Бергяса. Открыто показывая свое неодобрение, отодвинулся от хозяина. «Еще чего не хватало, чтобы на месте очага ставили стол и сажали людей», — бормотал он себе под нос, но так, чтобы хозяин его услышал.

Года три тому назад в кибитке Бергяса происходило то же самое. Приехал из Астрахани русский чиновник, захватив по дороге малодербетовского попечителя.

Бергяс все перевернул в кибитке, угождая важным гостям. Вот тогда, еще три года тому назад, Чотын вместе с багшой Дунд-хурула стыдили и пугали Бергяса, уговаривали, чтобы не передвигал стол на недозволенное место. Не согласился упрямец. Лишь когда рассерженный багша удалился, Бергяс, чтобы смыть свой грех и не рассердить бога, совершил обряд ублажения стихии. Тот случай стал забываться, но однажды конь Бергяса ни с чего вроде сломал ногу на ровной тропе и чуть не придавил седока. Напрасно Бергяс искал какую-нибудь рытвину или камень, обо что мог бы споткнуться конь. Только тогда вспомнил предупреждения багши и увещевания Чотына. С год он жил тихо, по утрам и вечерам ставил зулы, молился богу, просил прощения. А потом все забыл.

Первую рюмку Бергяс выпил залпом, не сказав ни слова, взял из миски кусок мяса и принялся жевать, исподволь наблюдая за гостями.

Вадим и Борис лишь пригубили рюмки. Старик Чотын отпил большой глоток, извлек из кармана нож и начал крошить себе мясо.