Сколько я знаю миссис Чен, на любые неожиданности, приятные или наоборот, она всегда реагировала одинаково – начинала готовить.

– У нее это основной способ выражения любви, – объяснила мне Риган. – Она может разнести в пух и прах твою одежду, работу, вообще любой твой выбор – но если она готовит для тебя жареную утку, значит, любит тебя.

Два дня подряд миссис Чен готовила нон-стоп, гоня меня из кухни всякий раз, когда я показывалась там, чтобы предложить помощь.

– Вот так: устроишь раз в жизни маленький пожар на кухне, и никто тебе больше не доверяет, – ворчала я.

– Если б только пожар, так это еще полбеды, – отвечала она. – Но ты еще и спец по битью посуды.

Обед был назначен на шесть часов в пятницу – раньше Риган никак не могла уйти с работы. Тедди и Глория пришли первыми.

– Как у вас вкусно пахнет, – объявил племянник с самого порога, чем раз и навсегда завоевал место в сердце миссис Чен. Она впустила его в кухню и даже назначила на должность главного дегустатора при своем гастрономическом дворе.

– Он весь день только этого ждал, – сказала миссис Чен Глория.

В пять тридцать зазвенел дверной звонок. На пороге стоял мой отец с букетом оранжевых лилий и большим пакетом из «Сицилийской пекарни Джо» в Бэй-Сайде. Дело в том, что я сама пригласила его, неожиданно для самой себя. Его слова о том, что он жалеет о прошлом, продолжали вертеться у меня в голове. Это не значит, что я была готова простить его. Я не была уверена, что вообще смогу. Но мне было любопытно посмотреть, действительно ли он изменился, как говорил. Больше того, я принимала последние слова Каро близко к сердцу: сестра завещала нам обоим участвовать в воспитании ее сына, а значит, я не могла выбросить отца из своей жизни.

Судя по всему, ему было неловко, и мне это понравилось.

– Впечатление произвести хочешь? – сказала я ему.

– Каро подарила мне этот блейзер, – ответил он. – А что, мне не идет?

– Да я про пакетик. С пиджаком все в полном порядке. У Тео, наверное, тоже такой есть. Может, он в нем и придет сегодня.

Странно было оказаться в одной комнате с отцом. Много лет я представляла его себе этаким монстром. В реальности он оказался неловким и застенчиво-любопытным, как пингвин, которого выпустили из зоопарка погулять. Потом пришла Джуд, и он явно почувствовал себя больше в своей тарелке. Даже, набравшись смелости, отозвал меня в сторону и протянул мне бумажный пакет, из которого достал маленькую блестящую коробочку.

– Это твое, – сказал он мне.

Внутри лежал мамин медальон с изысканным кельтским орнаментом на крышке, к нему крепилась сверкающая цепочка. Я открыла медальон. Там была наша семейная фотография, снятая, когда мне было восемь.

У меня в горле встал ком размером с Эмпайр-стейт-билдинг.

– Здесь еще кое-что есть, – сказал отец.