— Леший, да ты даже сейчас вслух произнести не можешь это слово. Как мы могли это обсуждать? Ты даже сейчас не можешь сказать, что Леру изнасиловали. «Тот случай», «обо всём, что случилось» — вот так ты говоришь! — она умолкла, поймав себя на непростительно высоком тоне, хотя кричала она не на Лёшку.

— Продолжай, не останавливайся. Можешь поорать, если хочешь."

"— Я не на тебя ору, — пояснила она и перевела дыхание. — Меня растоптали, унизили. Надо мной надругались. Лёш, я никогда ничего не боялась. Меня так папа приучил. Ко мне притронуться никто не смел, а потом этот урод меня изнасиловал. В один момент я стала другой Лерой. Да, я делала вид, будто ничего особенного не произошло, потому что не хотела этому ублюдку придавать значимости. Впряглась в работу, ходила с высоко поднятой головой, и никто даже не догадывался, что происходит у меня внутри. А внутри мне хотелось плакать. Плакать и жалеть себя, жалеть и плакать! Я ненавидела эту новую Леру, эту униженную и разбитую девочку, эту оскорбленную соплежуйку и не могла с ней смириться. Я ведь всегда считала себя сильной, никогда не позволяла себе быть слабой и думала, что со всем могу справиться. Я стала другой. Не той Лерой, в которую ты влюбился, которой восхищался. Да чего уж там, ты всегда спал со мной, будто я единственная женщина в мире, будто, кроме меня, больше никого не существует… А потом меня замарали. Мы поэтому не жили вместе, хотя отец уже не вмешивался. Я не могла, чувствовала себя какой-то грязной. Будто я тебя обманываю…

— Лера, это не так.

— Я знаю. Я тогда знала и сейчас знаю всё, что ты мне скажешь. Дело не в тебе, я же говорила. Это то, как я себя ощущала. Невозможно было рассказать, что я чувствую, и при этом не задеть тебя. Это то, что было тогда во мне. То, что он мне оставил…

— Можно ли считать, что сейчас тебе стало легче? Что ты сделала с той обиженной девочкой? Уничтожила ее?

— Я с ней договорилась. Она притихла и больше не достает меня своим нытьем, — усмехнулась Лера.

Он протянул руку, пытаясь привлечь ее к себе и обнять, но Лера не двинулась, была всё так же напряжена, и

Полевой понял, что еще не всё услышал.

— Еще что-то?

Лера кивнула. Допила вино и поставила бокал на пол у кровати. Полевой заметил, что рука у нее дрожит.

— У Эми такие же волосы, как у меня, — тихо сказала она. — А глаза голубые… Я надеюсь, что они голубые, как у тебя, а не как у Соломатина.

— Что? — переспросил он.

Лера глубоко вздохнула:

— Да, Лёш. Я забеременела и родила дочь. Я не знаю, кто ее отец. Ты или тот ублюдок. Можешь поорать, если хочешь.

Он молчал.

Она продолжила:

— Я не смогла сказать тебе о ребенке. Я хорошо помню, что с тобой творилось. Если ты думаешь, что тебе удавалось скрывать свои чувства, ты ошибаешься. Ты был раздавлен и унижен не меньше, чем я.