Она могла гнить в своем обожаемом Аду, мне плевать. В трубке я услышала, как отец говорит с кем-то.

— Она сказала, что ты ее ударила.

— Она жгла мне кожу открытым огнем.

— У нее на лице был синяк, она мне сказала, что упала, когда ты обожглась. Ты ударила свою бабушку?

— Ты сам учил меня драться, пап, для чего еще это делать, как не для самообороны?

— Ты ударила свою бабушку прямо в лицо?

— Она жгла мне руку, повторяя, что я буду вся гореть вот так, если не прекращу творить зло. Я защищала себя, используя навыки, которым ты меня научил, и спасла себя от ожога третьей степени, если не хуже.

— Я не могу поверить, что все было так, как ты рассказываешь, Анита.

— Ты всегда верил ей, — я больше не орала, даже не злилась. Я просто устала, ужасно устала.

— У вас обоих были отметины, я мог бы поверить тебе.

— «Мог бы»? «Бы»? — гнев вернулся, та ярость, которая, как я верила, осталась во мне после смерти матери, но терапия помогла мне понять, что этот гнев шел из детских воспоминаний. Не сказать, что я реально забыла произошедшее, скорее моя семья продолжала повторять свою версию так часто, что я просто сдалась и приняла ее за правду. Они любили меня, даже моя бабушка любила, они бы ни за что не навредили мне умышленно, верно? Неверно, пиздец как неверно.

— Чего тебе жаль, пап? — голос у меня был спокойный, слишком спокойный. Не так реагируют в ситуации, где есть столько эмоций. Теперь я знала, что это не только защитный механизм, но и деструктивный. Защитный потому, что он помогал мне пройти через это, а деструктивный — потому, что все те подавленные эмоции, которые я должна была прочувствовать, оказались просто похоронены во мне, и продолжали всплывать годы спустя.

— Мне жаль, что ты пострадала. Жаль, что ты оказалась в ситуации, когда тебе пришлось ударить свою бабушку.

— Она идеально играет в мученицу, пап, всегда так было.

— Анита, пожалуйста.

— Что «пожалуйста», папа?

— Я люблю вас обоих.

— Ну, раз ты так говоришь.

— Анита, я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, пап. Спасибо, что научил меня боксировать, потому что с тех пор она больше ни разу не поднимала на меня руку. Видимо, у меня реально крутой хук справа, как ты и говорил.

— Я не знаю, что сказать.

— Тогда давай прощаться, потому что я тоже не знаю.

— Я люблю тебя, — проговорил он.

— Ага, я тоже тебя люблю, пап.

Питер молча стоял рядом со мной. Он хотел меня обнять, что было бы ошибкой, но потом просто протянул мне свою руку. Я не приняла ее, но он так и стоял с протянутой ладонью и ждал, вдруг я захочу принять ее или что-нибудь в этом роде. Мне не нужно было держаться за что-то или кого-то, и когда я подумала об этом, то поняла, почему была так закрыта все эти годы. Потому что так безопаснее.