А как романы, что вы, отец Афанасий, изволили назвать, читать начал, то и географии немного. Уж больно мне интересно стало про путешествия всякие. А что? Я же ему всё больше про науку охотничью присоветовал, а он со мной своей учёностью делился. Всё по справедливости, — во время своего короткого спича я старался, чтобы, как говорится, и «глаз горел», и голос был в меру обиженный. Мол, понимаю, сын крестьянский, голодранец, а туда же, книжки читать. На этот раз реакция священника была более мягкой. Настороженность из взгляда ушла, сменившись добродушием. Но я продолжал держать ухо востро.

Если сейчас экзамен выдержу, потом легче будет. Уже какой-никакой опыт появится.

— Вот повезло то, тебе, паря. Как ты сказал звали-то твоего учителя?

Продолжает, гад. Ну-ну. Хотя вряд ли какой-то священник знает всех ссыльных Томской губернии. Всё же он не главный полицейский чин. Да и не будет он из-за одного ополченца устраивать розыск. А я уж если взялся врать, так надо врать до конца. Брехать так, чтоб самому верилось.

— Густав Густавович Штерн, отец Афанасий. Весьма учёный человек.

— Схизматик небось? — насупился священник, — заморочил тебе голову? Вольтериянец, або, не дай Господь, заговорщик против Престола?!

Я демонстративно перекрестился на образа в красном углу.

Прадедова моторика не подвела.

— Упаси Господь! Атеистом прозывался. Это вроде как отрицание любого бога, вот. Но я в это не лез, как и в разговоры его с дядькой насчёт политики и войны.

— А чего так? — прищурился священник.

— Так скучно же? — я чуть ли не зевнул, тут же остановив себя. Не переигрывай, Гавр! Что-то этот Афанасий смахивает на инквизитора. Не хватало с ходу в неблагонадёжные попасть.

Священники здесь — это сила! Завоюю его доверие — всегда может пригодиться.

Отец Афанасий тяжело вздохнул. Черты лица его совсем разгладились. Видимо, первичную проверку, вызванную подозрениями в самозванстве и политической близорукости, я прошёл. Хотя кто его там разберёт?

— Как чувствуешь себя, паря? — сменил тему священник.

— Хорошо, будто и не было тех страстей, что Марфа Кузьминична рассказывала.

— Да, задал ты жару фельдфебелю, что вас сопровождал. По его словам, занемог ты скоропостижно, едва эшелон из Томска вышел.

Полдня в бреду и лихорадке провалялся. Пока ему доложили, пока туда-сюда…Ни фельдшер станционный, ни даже доктор с узловой ничего поделать не могли. Решено было тебя здесь, в Незлобино оставить. Доктор заключение дал, ты уж и не дышал уже: сердце так редко билось, что меня вызвали. Соборовать…

— Вот это да! — вырвалось у меня. Хотя прекрасно понимал, что процесс адаптации мог вызвать подобную встряску организма, я всё же представил, какое это впечатление вызвало у окружающих.