Чувствуя себя разведчиком-нелегалом из советского фильма, я оглянулся по сторонам, противоречиво осознавая, что в зоне локальной реальности, кроме меня, нет ни одной живой души, и приложил к плакату левую пятерню.

Часть стены, покрытой панелями, уехала вверх, открыв проход ровно настолько, чтобы протиснуться одному человеку. В небольшой каморке без окон располагалось кресло, чем-то напоминающее стоматологическое. Едва я сел в него, как вход закрылся, а изголовье засветилось мягким зеленоватым светом, который начал мерно мигать, постепенно увеличивая частоту. Темнота, окружавшая кресло вдруг как-то раздвинула свои пределы.

Видеть я, конечно, этого не мог, но острое чувство увеличения окружающего пространства породило беспокойство и даже страх высоты. При этом мигание света заставило потяжелеть веки, глаза мои закрылись, где-то далеко, на грани слышимости появился ритмичный стук…что-то до боли знакомое…перестук железнодорожных колёс.

Сквозь полудрёму послышался шум людских голосов, кудахтанье кур и пронзительный свисток, сопровождавшийся задорно ревущим гудком. И немедленно все эти звуки были поглощены целым оркестром: шипение-свист, словно целая сотня разозлённых гусей вдруг решила хором выразить своё возмущение, ритмичный металлический перестук с нарастающим ритмом, чьи-то выкрики и весёлые матерки, едва угадывающиеся по смачным окончаниям.

Вся эта гамма-какофония обрушилась на меня, выдёргивая из сладкого забытья, вместе со звуками пришли и запахи застарелого пота, овчины и…креозота! Этот любимый ещё с детства запах я не смог бы спутать ни с чем другим. Железная дорога!

Первое, что я увидел, раскрыв глаза, была никелированная спинка кровати с круглыми набалдашниками по углам.

Совсем такая, какая стояла в доме моей бабушки. С жутко продавленной сеткой и ватным одеялом в лоскутном пододеяльнике. Рекой хлынули воспоминания, которые по цепочке быстро довели меня до осознания того факта, что я нахожусь в теле прадеда.

Скрипнуло пружинное основание: я резко сел, опустив голые ступни на пол, и с жадным интересом стал рассматривать свои руки. Жилистые, с крупными мозолистыми ладонями и крепкими пальцами, ногти которых имели чёрную «траурную» каёмку. Одета на мне была обычная пара кальсон и исподняя рубаха, желтоватого оттенка от многочисленных стирок.

Именно в таком белье мне приходилось служить срочную, только вот те кальсоны застёгивались на пуговицы или имели резинку. А у этих всё было на завязках. Часть голеней и предплечий, выглядывающих из-за края белья, густо поросли жёстким чёрным волосом.

Я быстро окинул взглядом скудно обставленную комнатку, с аккуратно выбеленными стенами и потолком, пол в ней был деревянный, неоднократно крашенный тёмно-коричневой краской.