Их у нее и сейчас нет. Без надобности. Курицу она никогда не запекала. И вообще не включала духовку. Она ею и пользоваться-то не умела…

– Курицу? – переспросил Грибов. – Хорошо. А еще что?

Курицы, в принципе, было бы достаточно. Они с Долдоном всегда одной курицей наедались. Но раз Грибов спрашивает…

И она наговорила ему много еще чего. И про десерт не забыла. Думала, он возмущаться станет. А Грибов вместо этого попросил повторить предпоследний и последний пункт, потому что не успел записать. Чудной!

– Мама как? – зачем-то спросила она, даже не осмыслила, как вырвалось.

– Мама нормально. Замерла и держит за меня кулачки.

– Чтобы у нас с тобой все получилось. Ты ей прямо понравилась-понравилась.

– Да ладно! – не поверила Настя.

Она мало кому нравилась. Вздорная, не сдержанная на язык, неуживчивая. А кто ее мог научить уживчивости и терпимости? Долдон? Тоже еще образец для подражания. Хорошо, что не бросил ее сиротствовать в детском доме, а то бы – труба дело…

– Она сказала, что ты светишься вся как будто.

– Гриб, хорош заливать! – одернула его Настя и губу прикусила: та вдруг начала подрагивать мелко-мелко. – Все, я подъезжаю к дому нашего героя-наблюдателя. Да… И про вишневый компот не забудь, ага?

Вишневый компот был еще одним деликатесом, следующим за запеченной курицей. И то, и другое случалось нечасто. Было вкусным и долгожданным.

Не дав Грибову вставить слово, Настя отключилась. И еще минут пять, пока парковала машину, пока шла от нее до дома Баклашкина, терзалась странным ощущением затягивания в какой-то омут.

Жила себе, жила. Сама по себе. Никто о ней не заботился, она ни о ком. Детство с Долдоном не в счет. Его забота была очень ненавязчивой, мягко говоря. И тут Грибов вваливается, не спросив, в ее жизнь. Начинает какую-то суету разводить. Беспокоится о ней! Блин! А она так и не определилась, нравится ей это или нет!

– Открывайте, полиция! – громко отреагировала она на осторожный вопрос из домофона.

Домработница среагировала мгновенно, и уже через пару минут Настя сидела напротив Баклашкина возле большого чистого окна, выходившего на дом Яковлевых.

– Я знал, что вы вернетесь, – вместо приветствия проговорил он, осмотрев ее с головы до ног раза три. Указал на кресло слева от себя. – Присаживайтесь. Я домработнице его купил – точно такое же, как у меня. Хотел приобщить ее к прекрасному. А ей все время некогда!

– К прекрасному – это к чему? – заинтересовалась Настя, с удовольствием вытягивая ноги и слегка покачиваясь в удобном кресле. – К ничегонеделанью? Хорошее занятие. Но редко оплачиваемое.

– К созерцанию, дорогая капитанша, – фыркнул Баклашкин весело. – К созерцанию прекрасного мира, который рядом с нами, за окном. К тому же я бы ей за это платил.