Раенко почувствовал неприязнь к офицеру, который фактически взял на себя командование. Он снова подбежал к двум орудиям (все, что осталось от другой батареи) и стал что-то объяснять лейтенанту. Тот кивал головой в знак согласия, затем развернул обе пушки в нужную сторону.

Майор сделал один, другой шаг, намереваясь взять командование в свои руки. Но раздался вой падающей с высоты мины. Раенко присел, не желая пачкать новую шерстяную форму. Мина упала в кювет метрах в десяти, подняв целый фонтан жидкой грязи. С головы сбило фуражку, по блестящим погонам стекала зеленая от тины вода. Раенко понял, что оставаться здесь опасно. Увидел поодаль грузовик с имуществом батареи и, пригибаясь, потрусил к нему.

Старшина подвинулся, давая место в теплой кабине. Машину защищал раскидистый дуб.

– Вы же весь мокрый, – ахнул старшина. – А мы сейчас водочки. В момент простыть можно. Сентябрь на дворе, не лето. Колбаской вот закусите.

Чувствуя неловкость, Раенко ощупал голову, поморщился. Сказал, что крепко ударило взрывной волной.

– Может, в санчасть? – продолжал суетиться старшина.

– Не надо, – твердо ответил майор.

И, выпив полстакана водки, стал жадно закусывать краковской колбасой. С утра ничего не ел, а время к двенадцати…

Командир батальона «тридцатьчетверок» – смелый, но не слишком опытный капитан – уже понял свою ошибку. Торопясь выполнить приказ, он шел слишком близко к легким танкам взвода разведки и загнал передовую роту в ловушку. Впереди речка, позади подпирают другие подразделения, по обочинам ямы, заполненные водой.

Он видел, какое сопротивление оказал головной танк, который пытались захватить немцы. Разведчики попали в безвыходную ситуацию и сражались до конца, хотя могли сдаться. Обоих надо представить к орденам. Или старшину к ордену, а механика к медали. Он и сам рассчитывал на орден, совершив дерзкий прорыв. И на очередное звание втайне надеялся. Наверное, капитан еще не отошел от контузии. О каких орденах и званиях сейчас можно думать!

Надо действовать. Его славную, самую храбрую первую роту добивали, и комбат, приходя в себя от растерянности, делал последнее, что мог. Сумел переправить в тыл раненых и обожженных танкистов, а сам занял место в башне одной из обреченных «тридцатьчетверок». У машины были порваны гусеницы, выбиты два колеса, но вооружение было в исправности.

– Осколочный, – потребовал он срывающимся голосом.

Капитан уже назначил себе замену, поставив командовать остатками батальона командира второй роты. Самостоятельного и быстро ориентирующегося капитана, лет на десять старше себя. Его и надо было назначить комбатом, а молодой капитан вырвался вперед, взял лихостью, ненужной смелостью.