Вся жизнь, понятная и размеренная, все чаянья и переживания, она сама – все полетело кувырком и оказалась миражом.

Какого черта, кто, зачем?!…

Эра привалилась к дереву и стекла по нему, обтерла лицо руками, пытаясь прийти в себя. Мыслей не было – пустота в голове до звона. И только не понимание – почему так, кто это устроил и зачем. Знал ли Стефлер, посылая их сюда? А она сама, догадывалась, что не имеет отношения к Ведовским? И не Ведовская, а какая-то Фиг Хрен Знает Патма. Светлая, умеющая лечить прикосновением, шагающая с женихом и возлюбленным покойной сестры, которую не знает, в неизвестный ей Тоудер к неизвестному ей дяде и опекну для встречи с известными людьми.

Над ней склонился Эрлан, чуть сжал плечо, заставляя посмотреть на себя. Взгляд был озабочен и ласков, но именно это и добило. Эрика выставила палец:

– Не трогай меня. Не прикасайся. Не подходи. Не разговаривай, – процедила.

Она бы с удовольствием вообще ушла от всех, чтобы побыть одной, прийти в себя. Но не было возможности. И девушка понимала пока лишь одно – природа, судьба или Бог, в очередной раз лишили ее надежды, окончательно раздавили.

Она не женщина, она не дочь, не сестра, не жена. Она кто угодно – игрушка, боец, подкидыш, бедный родственник. И от этого можно бегать, но все равно не убежать.

Эрлан хмурился, пытаясь понять, что произошло. Презрительно и подозрительно уставился на стража:

– Что Нейлин – сестра, – выпалил тут же и только потом сообразил.

Эрлан сжал переносицу пальцами: понятно. Непонятно, что делать.

У него было ощущение, что он вновь теряет Эю.

"Послушай", – сжал ей чуть руки. Она тут же дернулась, как ожглась и встала:

– Держись от меня подальше, – отчеканила.

– Помни, что ты мне родственник. Как -никак – жених сестры.

И двинулась вперед, стараясь получить значительную дистанцию и тем время, чтоб прийти в себя и все обдумать.

Мысли были невеселыми, да куда там – откровенно паршивыми, от них впору было вздернуться на первом же дереве.

Все ее детство и юность оказались фальшивыми – от личного номера до записей в медфайлах, от ее долга перед семьей до желаний устроить личную жизнь, от усилий быть полезной до тех переживаний, оглушающей безысходности, когда она лежала овощем в госпитале.

То, что было важно, оказалось неважным, то что нужно – ненужным или недостижимым. Появился огромный пробел длинной в двадцать семь лет. И чем его заполнять, она не знала, да и не была пока готова. Ей бы принять для начала, свыкнуться, как говорят "переспать с этим фактом".

Она так много знала… но оказалось, что не знает ничего.

Она стремилась, но получилось – не к тому.

Она верила, но выходило – не в то.

Она надеялась, но было абсолютно ясно – напрасно.