— Сын, ты же знаешь, что я терпеть не могу русскую весну с ее грязными оттепелями и тяжелым небом. Может, ты к нам?

— Я не могу. Давай завтра? Я жду тебя.

Церковь действует на человека всегда по-разному… Потемневшее дерево, гулкие своды подкупольного пространства, сверкающие оклады святых икон, терпкий въевшийся аромат и молчаливые взгляды — всё это гипнотизирует, вытаскивая наружу страхи, боль и искренние слезы, выталкивающие все переживания.

Я всегда была верующей. С самого детства меня привлекала церковь своей тайной, казалось, что все собравшиеся в темном помещении небольшой церквушки на окраине поселка думают о чем-то важном, настоящем и еще неизвестном маленькой светловолосой девчушке, прятавшейся за спиной своего дедушки. Я осматривала каждого из присутствующих, замирая от застывшей боли на их белых безжизненных лицах, непролитых слез, сверкающих в такт покачивающемуся непостоянному огню свечей у икон. Но были и другие, те, кто скромно улыбался, не сводя взгляда с тлеющей свечи, именно они вызывали у меня восторг. Хотелось подойти ближе и прикоснуться, чтобы урвать хоть маленькую частичку счастья, исходящего от этих улыбчивых людей. Ну, или просто спросить, что знают они, чего не знают остальные, но именно в этот момент меня за косу хватал дед, не давая тронуться с места.

Дедуля обычно стоял в самом углу, периодически опираясь рукой о стену, его глаза были закрыты, а тонкие губы быстро шевелились, нашептывая молитвы. Его крепкие руки сжимали тонкую свечку, терпеливо вынося боль от струек растопленного воска. Застывающие капли замирали на коже его пальцев, словно наросты на коре дерева.

С возрастом моя вера преобразилась. Она стала другой — серьезнее, ощутимее. Потому что иногда сложно найти разумное объяснение настоящему чуду, что происходит в стенах больницы: исцеление, воскрешение и рождение. Конечно, потом все списывается на врачебную ошибку, вспоминают про человеческий фактор, усталость, подмахивая бездушные бумажки по-врачебному неразборчивым почерком, ставят размазанные печати дрожащей рукой и отправляются восвояси…

Но я-то знаю, что иногда случаются вещи, не поддающиеся логической трактовке озадаченных членов квалификационной комиссии. Даже они иногда сидят в полной тишине, не решаясь произнести ни слова, ведь это жизнь. И ее нам дают не врачи, обучаемые простыми людишками, оттрубившими в универе восемь лет, а кто-то другой…

А сейчас, сидя на деревянном полу местной часовенки, я смотрела на сияющее отполированное распятие и молилась. Ведь мне больше ничего другого не оставалось. Воскрешала в памяти молитвы, шептала просьбы, вспоминая родных и близких. Закрывала глаза лишь на миг, чтобы смахнуть слезы.