Никаких тайн, никаких секретов, никакой лжи, никогда…

Иррис не видела, как сузились глаза Гасьярда, и губы искривила странная улыбка, не видела, как отвернулся Себастьян и выпил до дна всё, что было в бокале…

Она не видела ничего, кроме этих серых глаз и ответа в них…

Вошла Хейда, неся в руках шкатулку из тёмного дерева, отдала Милене, та поставила её перед собой и, отодвинув тарелку в сторону, ответила Таиссе с усмешкой:

— Действительно, а почему бы не признать поражение и не договориться? А чтобы вам проще было его признать, думаю, самое время выяснить кое-что про ум и упорство, — она встала, отшвырнула салфетку и, доставая из шкатулки свиток, продолжила, — нет дядя, мы не оставим этот разговор до завтра.

Более того, я имею право требовать, чтобы ты собрал совет немедленно, прямо после этого обеда. Потому что есть… некоторые обстоятельства, о которых все должны узнать!

Тишина за столом вдруг стала звенящей — все взгляды были прикованы к свитку.

Армана поймала Альберта на лестнице у входа в Красный зал.

Стояла, переминаясь с ноги на ногу, а он шёл быстро, перешагивая через две ступени, и так уже опаздывал на обед и знал, что Эверинн будет вне себя от гнева.

Всю дорогу он обдумывал то, что услышал сегодня от Шианы, к которой отправился, едва закончив читать письмо и дневник Людвига.

После залитых солнцем переулков ашуманского квартала в её лавке было совсем темно, и глаза некоторое время привыкали, прежде чем, разглядеть знакомые склянки на полках и мешочки с сушёными травами. Из-за линялой занавески появился Нахди, но Альберт уже заметил женщину, сидящую в углу на низком табурете.

Коричневый тюрбан украшало перо цапли, приколотое ониксовой брошью, и золотые кольца в ушах покачивались в такт движениями её тела — она плела браслет из разноцветных нитей, напевая при этом что-то себе под нос.

И это монотонное пение успокаивало и казалось таким знакомым.

— Шиана? — Альберт прислонился плечом к деревянному столбу, подпиравшему провисший потолок.

Старуха оторвала взгляд от плетения и чуть улыбнулась. Вот теперь он окончательно её узнал, наверное, именно благодаря пению. Когда-то, в очень далёком детстве, так она пела для него.

— Альберт, — она отложила браслет и чуть прищурилась, разглядывая его и продолжая улыбаться.

Он взял табурет и сел напротив.

Это было так странно и так волнительно. Он никогда не думал, что с его рождением связана какая-то тайна, уж Салавар постарался сделать так, чтобы в его происхождении сомнений ни у кого не было. Но последние дни, эти письма, дневник Людвига — всё в его жизни поставили с ног на голову. И сейчас, глядя на Шиану, он думал о том, а хочет ли он на самом деле знать правду? Раньше он верил в то, что его мать умерла, и в этом, наверное, не было её вины. Она его не бросала.