Какая-то добрая душа натянула под потолком самодельную ленту со словами: «В добрый путь».

Микроб сразу же вытащил высокий стул в середину зала, уселся на него, бармен Кирилл протянул ему гитару, спрятанную за стойкой. Федор ударил по струнам и под до боли знакомый перебор заговорил:

— Саня, брат. Да, брат — это не просто слово, ты действительно всем нам как брат. Мы ни на минуту не сомневались, что ты добьешься всего задуманного! И я горд быть с тобой в одной команде. Мы — чемпионы! — Он закрыл глаза и с жутким акцентом затянул «Квинов»: — Ви-и-и а зе чемпьен!

Песню он спел до конца и ни разу не лажанул.

То есть слова-то он коверкал до неузнаваемости, но в ноты четко попадал. Все захлопали ему. Он встал и сказал:

— Кто еще хочет встать на стульчик?

Вызвался Погосян, залез на стул, чуть не упершись головой в люстру, и провозгласил:

— Вышел Мика на крыльцо… — он лукаво прищурился и продолжил: — показать свое лицо!

Гусак повторил вторую фразу в оригинале своим мультяшным голосом — все покатились со смеху.

— А если серьезно, — Мика слез со стула и приложил руку к груди, — спасибо тебе, брат! Вот реально любого за тебя порву! Желаю тебе попасть в основной состав сборной!

Его сменил Левашов.

— Саня, большое тебе человеческое спасибо! Когда я дурковал, ты за шкирку меня сюда припер, как котенка…

— В натуре, — сказал Гусак нормальным голосом.

— Что? — не понял Левашов.

— Ты забыл «короче» и «в натуре», — Гусак ехидно улыбнулся. — Растешь.

— Короче, отвали!

Все опять засмеялись. После Димона, перебивая друг друга, говорили Щенников и Кошкин — мол, мы заставили их вылезти из болота.

Иванов и Потупчик слились, когда я сидел в СИЗО, эти двое остались. За полтора года они подтянулись и вроде как даже помолодели.

После к стулу бодрой для его возраста походкой подошел Древний. Он так разволновался, что у него начала дрожать рука. Чтобы скрыть дрожь, Петр Казимирович положил ее на спинку и сжал пальцы.

— Ребята, — проговорил он чуть дребезжащим голосом, — вы все для меня ребята, и ты, Саша, и ты, Андрюша, — Древний посмотрел сперва на Димидко, потом — на Матвеича. — Что я хочу сказать. Я на этом месте тружусь пятнадцать лет, думал, пора уже старику на отдых.

Даже заявление написал, как команда разбежалась, а тут пришли вы и стали делать то, что никто до вас так не делал — стали работать! — Обычно над Древним подтрунивали, теперь же все слушали, боясь дышать. — И не спустя рукава, а по-настоящему. А дай-ка, думаю, посмотрю, что у этих ребят получится. И остался. И меня захватило, как молодого. Смотрю, как вы играете, и ноги сами на поле просятся. — Петр Казимирович станцевал фрагмент лезгинки.