Я нашел ее контакт в Комсети, эту женщину звали Алла Николаевна Васильева, и отправил только что снятый ролик, комментируя его:

— Вымогательство — это какая статья уголовного кодекса?

Она принялась лихорадочно тыкать пальцами в экран, а я направился прочь, жалея, что не сунул деньги Алеше, бедолага хоть мороженое бы себе купил.

— Ах ты! Я не остановлюсь! — брызгала ядом она за спиной. — Так и знай, утоплю тебя, щенка!

«С террористами не ведут переговоры», — подумал я, но ничего не сказал.

Вот так хочешь договориться по-хорошему и получаешь плевок в лицо. Я отказывался, что ли, от ответственности? Но зачем же так наглеть? В общем, пошла она лесом! Накатает заяву — себе же хуже сделает.

Возвращаясь домой, я думал о том, что теперь мне ходить и оглядываться. Не поймешь ведь, фанат это придурковатый сзади крадется или злоумышленник. К тому же намерения можно узнать, только если подпустить его поближе и установить визуальный контакт.

В общем, хорошо, что скоро в Москву, а оттуда — в Сочи, там хоть фанаты преследовать не будут. А еще раньше поездка в Абовян и — здравствуй, Армения, где так хотелось побывать!

Глава 12

Строитель мостов, храбрый воин, кузнец и одна овца

Уже когда я подходил к дому, в кармане пискнул телефон. Думал, женщина-жаба все не угомонится, но это была Семерка: «Состояние стабилизировалось. Меня ночью спецбортом — в Москву. Спасибо за участие. Все время сплю. Заживаю. Данные по самоубийце у Л. В. Т.».

У Тирликаса? Выходит, что да.

С Семеркой порядок — уже легче. Остался незакрытым вопрос с моей вербовкой. Вот выйдет на меня Березка — и перед кем отчитываться? Завербовавший меня Кротов мертв. Перед Ахметзяновым? Кстати, а как насчет генералов? Проверяют ли их на предмет участия в заговоре?

Или все-таки убийства одаренных и моя вербовка не связаны?

Черт! Как же хочется просто спокойно жить!

Дома я застал только Микроба, собирающегося спать. Саенко уже дрых, Погосян и Клык еще не вернулись. Направившийся в свою комнату Федор остановился и сказал:

— Жаль, что ставки не сделали. Клык теперь один из нас!

— Я верил в него. Не все ж ему в девственниках ходить.

— Ага. А то мамашу пасет, бесится, что она к Санычу ездит. Теперь сам при бабе, авось попустит. Микроб зевнул во весь рот. — Все спокбрык!

Вспомнилась родительница Клыка, которой больше тридцати не дашь, и подумалось, что у людей, как у вин, разный потенциал: одни со временем портятся, а другие становятся лучше.

Я принял душ и завалился спать, но уснуть получилось не сразу. Я думал об несчастном Алеше — вечном ребенке, дома избиваемом истеричной матерью, на улице — жестокими подростками, к которым он тянется. По-хорошему его бы отправить в интернат, где живут такие же, как он, взрослые дети.