Разве можно кидаться такими людьми, как Терентий Назаров? Ради чего тогда всё?

На следующий день вечером Алексея на службе позвали к аппарату.

– Господин капитан, это Коммерческая читальня, – послышался сухой девичий голос. – Вам доставили книгу Шлихтера.

Это был условный сигнал.

– Отлично, барышня. Сейчас заеду. – И пояснил Козловскому. – Мне раздобыли пособие по составлению рандомных шифров. Давно жду. Я тебе говорил, что собираюсь поменять всю нашу систему кодировки, нынешняя устарела.

Князь угукнул, не отрываясь от оперативной сводки. Ему ночью предстояло ехать к командующему – пить коньяк и докладывать о ходе расследования по обоим взрывам. Первое не двигалось, второе вовсе оборвалось, и Козловский был мрачен.

– Папы нет, – сказала взволнованная Надя. – Я одна. Позвонили. Голос незнакомый. Говорит: «От Терентия Алексею поклон. Терентий приболел, просит навестить. В полночь, у насосной станции, в Карповском саду». Я записала слово в слово.

В полночь Карповский сад пуст и тих. Хорошее место, осторожное. Всякого человека слышно издалека.

Сейчас половина десятого.

– Я к себе, переоденусь в штатское. Не в мундире же идти. Еще шлепнут с перепуга.

– Погодите. Я должна с вами поговорить. Давно хотела, но то папа рядом, то времени нет… – Надя решительно нахмурилась, но лоб был слишком гладкий и морщился неубедительно. – Никогда меня больше не целуйте. Никогда!

Смахнула сердитую слезинку.

– Хорошо, – очень серьезно ответил Алексей. – Больше никогда не буду. Слово.

– Вы не спрашиваете почему?

– А что спрашивать? И так ясно. Вам это не нравится. Вы доказали, что вы не девочка, а боевой товарищ. Так и буду к вам относиться.

К его удивлению, Надя рассердилась пуще.

– Ничего вам не ясно! Мне нравится. Мне очень нравится! Я влюблена в вас, как последняя дура и мещанка! – Теперь она смотрела на него чуть не с ненавистью. – Нужно думать о важном, о главном, о великом, а я как дура днем и ночью: что он имел в виду, когда сказал то-то или то-то, почему он на меня так посмотрел или почему он на меня не посмотрел… Вчера села у зеркала и не заметила, как просидела полтора часа. А надо было работать с шифровкой… Вы поцеловали меня в ладонь – как электричеством ударило. Поцеловали в щеку – она потом сутки была горячей. Это невыносимо, это стыдно! Пожалуйста, не мучайте меня!

Тут Романов сделал то, чего ему ужасно хотелось: прижал девушку к груди и стал целовать мокрое, соленое лицо.

– Я же попросила… Я совсем не для этого… Я сейчас умру…

И так задрожала, что он испугался и разжал объятья. Его тоже начало трясти, остро закололо в груди.

Алексей схватился за сердце.

– Что?! Что с вами?! – закричала Надя. – Вам плохо?! Ой, у вас глаза мокрые…

– Я не знаю… – лепетал Романов.