Я сумрачно покивал, и повернулся к магу:

– С сегодняшнего дня изготавливаете мины! Много! Работайте на износ!

Дождавшись от него утвердительного кивка, повернулся к Милтону:

– Торре, вместе с шевалье Вонором создадите диверсионные группы. Вся дорога проходит вдоль леса. Закладывайте мины по дороге, по полям. Как – я тебя учил. Из леса обстреливайте из арбалетов, закидывайте гранатами и уходите! В бой не вступать! Дорог каждый человек! Если выедете сегодня и не будете жалеть лошадей, через два дня будете на месте!

– А вы, вашество? – спросил Торре.

– Я выезжаю сейчас.

Постараюсь хоть немного задержать их.

– Один, Торре, один, – улыбнулся я, – Не маленький, справлюсь. Да и одному легче и прятаться и действовать. А ты проследи, чтобы мне дней на пять еды собрали и в торбу уложили! К байку сам привяжу.

Эх, как плохо, что фар никаких я не предусмотрел на байке, сказал бы кто-то, но не я. Ночью я давно стал видеть почти как днём. Потому свет, выдающий моё средство передвижения, мне бы только помешал. Трещотку с байка я снял давно, и ехал мой Росинант практически бесшумно. Катил я по дороге, любовался видами и распрекрасно себя чувствовал.

Пока не увидел первую разрушенную тэнеберийцами деревню. И это было жутко. Первый раз я пожалел о проснувшемся у меня даре ночного видения, так как от представшей мне картины хотелось зажмуриться, и стряхнуть наваждение. Я оставил байк, и ходил по улицам от дома к дому, отказываясь верить своим глазам, и понимая, почему дворяне и сам маршал Штаровир кинулись в безумную атаку.

Мужчин тэнеберийцы не просто убивали – рубили на куски. И судя по тому, что многие тела явно ползли, заливая всё вокруг своей кровью, тэнеберийцы отрубали конечности живым людям, и смотрели, как медленно умирают от потери крови искалеченные крестьяне.

Крестьянки… тоже умирали мучительно. Скорее всего, не только умирали, так как одежды на них либо не было вовсе, либо была разорвана. А потом, натешившись, тэнеберийцы делали такое… Меня даже вырвало, чего никак от себя не ожидал. Но другое заставило меня стиснуть зубы и застонать: детей тэнеберийцы прибивали к дверям и стенам, оставляя умирать приколоченными. И это было не просто бесчеловечно – жутко! Я ходил по деревне, и меня просто трясло. Я вернулся к байку, набил трубку, раскурил и глубоко затянулся. Руки дрожали, а мысли… мысли надо было успокоить. Я покурил, аккуратно стряхнул пепел, чтобы привычными действиями прочистить мозги. Тщательно почистил трубку, и, не глядя больше на деревню, вскочил на байк, и поехал дальше. А когда увидел первый лагерь врагов, даже обрадовался. Ненависть требовала выхода.

Остановился метрах в пятистах от них. Байк аккуратно отвёл к лесу, а сам крадущейся походкой двинулся к часовому.