Пусть фельдшера пришлют. Обезболивающее я подобрал, но шприца нет…

– Я як молния, – заверил Грабчак, делая вид, что возится с жердями.

Тимкевич снова писал в блокноте, но пистолет держал под рукой. Сложил записку:

– Это Чубу передашь. Я с его братом учился, он поможет. Сейчас еще две строчки напишу. Если я… если… Пусть это жене передадут. Он адрес знает, но я напишу… Вдруг…

Писал, черкал… Солдаты переглядывались – ждать невмоготу – от дороги, считай, и не ушли. Не ровен час…

– Вот, – Тимкевич сложил листок окровавленными пальцами. – Перенесите меня вглубь, и ступай живей, Грабчак…

Микола спрятал письма.

– Сейчас переложим вас, пан хорунжий… – Зачепков придвинул жерди, просунутые в шинель, и внезапным пинком отшвырнул «вальтер» подальше от офицерской руки.

– Ты… – задохнулся Тимкевич.

– Пошли, Микола, – не глядя на раненого, приказал принявший командование обершарфюрер Зачепков.

– Так мы еще вернемся, – на всякий случай пробубнил Микола, подхватывая ведро.

Дивизионники пошли в лес. За спиной кричал и матерился Тимкевич. Вот уже и просвет впереди – склон холма открылся, а вопли все слышны.

– Не дело, – хмуро буркнул Зачепков.

 – Шумно помирать собрался. Накличет кого.

– Верно. И вообще дурно выходит. Человек, он ведь не хуже коня.

– И я ж так думаю. Только пошли вместе милосердие проявим. Шоб не было искуса для дурной болтовни.

Микола кивнул, поставил ведро.

Вернулись. Тимкевичу не лежалось – пытался до пистолета доползти, да не получалось.

– Вот из интеллигенции вы беспокойной, да шумной, пан хорунжий, – посетовал Зачепков. – Достоинство офицерское не блюдете.

Упрямый Тимкевич смотрел с ненавистью, захрипел матерное… Микола бил прикладом, обершарфюрер – лопаткой.

Потом вытерли инструмент, Зачепков подобрал пистолет, приказал:

– Кобуру с него сними. Хорошая кобура.

Микола, вздыхая, присел над мертвецом. Это что ж за жизнь? Туда, сюда, беги, стой, снимай… кругом паны начальники…

Кобура слегка забрызгалась, пришлось отирать.

– Слышишь, может, нам конины кус отрезать, пока не ушли далеко? – предложил Микола.

Зачепков, увлеченно потрошащий офицерскую сумку, кивнул:

– Давай, Миколка. Только пулей, одна нога здесь, другая тоже здесь.

– Ну, так конешно… – Грабчак выпрямился.

Патрон давно загнан в патронник, тянуть нечего. Пан обершарфюрер на тихий щелчок предохранителя лишь вздрогнуть успел…

Стрелял Микола с пяти шагов, предусмотрительно не в голову целил, а в спину – тут и немецкий винтарь не подведет. Рухнул Зачепков, захрипел, пальцы в сырую землю впились…

– Не грабастай, кацапья морда, не твоя земля, – посоветовал Микола, взмахивая винтовкой. – Откомандовался, дурень жадный.

Не, прицельность у оружья так себе, но приклад добротно окован, и обтирать его легко.