А когда обернулся Бречислав снова человеком – только хуже стало.

Как бы там дальше дело ни сложилось, чем бы сегодня битва ни закончилась – по-прежнему Бречиславу уже не жить. Что он оборотень – знато будет всеми. Глаза на такое не закроешь, невинного вида не сделаешь. Объясняться придется – и перед князем, и перед боярами, и перед обществом.

Но сейчас Бречислава это не волновало. Неспроста же он равновесие потерял, неспроста же Дубыня повалить его сумел. В самый разгар боя стиснуло сердце словно тисками – и замер боярин на секунду, обмяк.

А уж велет тут же воспользовался.

И сидел сейчас Бречислав на голой земле, держался за гудящую голову – и было горем искажено его лицо.

Глеб это заметил. Сметлив был князь Тиборский, внимателен.

– Сильно досталось, дядька Бречислав? – тихо спросил он. – Может, до лекаря тебя довести?

– Не надо… – ответил боярин. – Так, синцов пара…

– Тогда что стряслось? Ты ж сам не свой.

– Беда стряслась… – прошептал Бречислав. – Сердце-вещун говорит – погиб один из моих братьев…

Глеб нахмурился. В словах боярина он не усомнился – уж если тот в лесного быка превращаться может, так и здесь верно не бабий сон пересказывает.

Видать, и впрямь скверное случилось…

В иное время подробней бы князь расспросил. Да здесь и сейчас не до того было. Пока тиборцы Дубыню всем миром забивали, их самих уже дивии обступить успели. Куда ни глянь – истуканы стоят железнобокие, глухими шлемами бесстрастно смотрят, мечами булатными щетинятся.

– Потом о делах семейных, княже, – грузно поднялся Бречислав. – Давай на прорыв.

Крутанулся он на одной пятке – и обернулся громадным гнедым туром. Глеб, с полуслова его понявший, схватился за шерсть, подтянулся, запрыгнул зверю на холку – и меч обнажил.

– Гони, боярин! – прокричал он, стуча им о щит. – Тарань их рогами!

Страшная мощь таилась под шкурой оборотня. Бречислав разметал сразу пятерых дивиев, расшвырял, как глиняные горшки. Вынес князя из окружения – а следом уж дружинные повалили.

– В битву, други, в битву! – призывал Глеб, скача теперь не на коне, а на могучем оборотне. – Все за мной, за мной!..

– Ай, молодец, хан Гулеб! – донеслось сверху. – Молодец, красавец!..

Не услышал того князь. Слишком высоко кричали.

К самым облакам унесся Акъял-батыр – висел по-прежнему на седой бороде колдуна Джуды. Пальцы стиснул так, что побелели, да саблю удерживал, грозил морщинистому горлу.

Джуда с тоской оглядывался. Понимал он слишком хорошо, что спускаться ему нельзя. И колдовать тоже нельзя – проклятый булгарин мгновения не даст.

Богатыри – они народ такой, мерзкий. По-хорошему не понимают.

А этот и по-плохому не поймет. Не говорит на человеческих языках. Только на своем хрдилоэ гибериули, пожри его сердце Каждэв.