Он говорил на каджвархвали – древнем, почти забытом наречии каджи и дэвов.

– Ромхели гамарджвебули ийк’о! – твердил старый колдун. – Уп’ирвельхес йк’овилхаса тквеон да кхалкхс! Йк’велагра брдзени мамак’атсио да п’арек ик’и! Оза, оза!.. Оп’ро так!

С последним его словом Кащей вынырнул. Над водой показалась седая голова, царь нежити глубоко вдохнул – и погрузился снова. Смолкшего Джуду сменила Яга Ягишна, заверещав-зашепелявив:

– На дне морском лежит утонувший остров, а на острове том покоится камень белый, камень горючий, а в камне сокрыт нож острый да булатный! Пусть же сей нож чудодейственный отсечет у Кащея Бессмертного недуги и хвори, да упрячет их под камень и запрет на ключ! Пусть бросит ключ тот в море, закрыв навеки ему обратную дорогу! Наделяю слова свои силой! Только тот мои слова превозможет, который собственными зубами белый камень изгложет!

Снова Кащей вынырнул. И снова погрузился. Синее пламя заревело в полную мощь, и в дело вступил сам Вий.

В отличие от Джуды и Яги, он не произносил ни слова. Старый Старик не колдовал. Он просто объял котел незримыми дланями – и туда хлынула дикая, первозданная сила.

А когда Кащей вынырнул в третий раз, то принялся ворожить уже сам. Все еще по пояс в кипятке, он встряхнул руками и бесстрастно заговорил:

– Все богатства недр земных. Все сокровища мировых глубин. Да родится новая сила во мраке ночи. Ключ-камень на меня да станет замкнут. Ключ-камень да соединит силу с жизнью, а жизнь с силою. Под водой замок, а под землей ключ. Слово мое твердо.

Человеку несведущему показалось бы, что от его слов ничего не изменилось. По-прежнему горело пламя и кипела вода. Кащею и самому в первый момент показалось, что ритуал окончился неудачей, что он ничего не добился.

Но потом он прислушался к чему-то и медленно кивнул. Связь установилась. Он слышал ключ-камень. Слышал сигналы, идущие от него к Алатырю. Ощущал эту тончайшую незримую связь.

Теперь она проходила прямо через него.

Вьюга мела за окном. Сильная, бурная, но мягкая, даже как бы не ласковая. Снежный владыка Карачун не давал зиме яриться, не позволял больших холодов, а главное – не впускал в Кащеево Царство своего единокровного брата, Мороза-Студенца.

Тот-то бы уж как раз охотно обратил тут все в лед, жестоко покарал Кащея за сотворенное с дочерью. Но ему в эти земли ходу нет. А скоро уж и в закатные земли ходу не будет – лютень заканчивается, весна на дворе. Еще несколько дней, и запрется старый Мороз на Холголе, да и Карачун заляжет в очередную спячку.

Зато кое-кто иной уже проснулся. Цокая копытами, в тронную залу Костяного Дворца вошел Полисун.

Был Волчий Пастырь еще вял и взъерошен, сонливо зевал на каждом шагу. На черном мехе лежал снежок, окровавленная плеть тащилась поникшим хвостом.