У меня было всего несколько секунд, чтобы безболезненно для гордости короля отстраниться, перевести все в шутку, притвориться испуганной или придумать что-нибудь еще… но я упустила этот момент. Я вовремя не поняла, к чему все идет, а когда осознала, обнаружила что пояс на моих бриджах уже ослаб, позволяя проворной руке проскользнуть под ткань.

Напряглась, готовая оттолкнуть мужчину, но он вновь поцеловал меня, более не предпринимая ничего, замерев на границе моего белья. Он целовал крепко, пряно, вытесняя ненужные сомнения, банально не давая и шанса, даже мгновения, чтобы задуматься, усомниться или испугаться.

Король был опытным и умелым любовником, он прекрасно знал, как обращаться с женщинами, а уж с неопытными девственницами — и подавно.

К своему стыду, должна признать, что, несмотря на призрак тревожной мысли в голове, любопытство во мне победило. Я долго готовилась к тому, что лишусь девственности с нелюбимым и ненавидящим меня человеком. Я знала, что боль, презрение и унижение — то, что будет сопровождать меня в этот момент. Я страшилась этого момента, ненавидела это ожидание и была оглушена облегчением, когда смогла его избежать.

А теперь я нахожусь в объятьях того, кого заочно ненавидела и опасалась. Того, кого заранее окрестила насильником и мразью. Тем, кто, несмотря ни на что… оказался другим. И промелькнула малодушная, предательская мысль, а почему бы не приоткрыть завесу чуть больше? Почему бы не позволить себе очередную слабость и не воспользоваться возможностью почувствовать на себе удовольствие от умелых ласк любовника?

Ощущая, как рука мужчины медленно движется под тканью бридж, уже минуя край белья, я посмотрела в лицо короля, и под напряженным, потемневшим от желания взглядом, молча раздвинула ноги шире.

 Костас замер, словно не веря, прищурился, не сводя с меня подозрительного взгляда, а после смелее скользнул ниже, заставив меня дернуться и всхлипнуть, но на этот раз от удовольствия.

— Виктория… — простонал он почти с мукой и стал осыпать мое лицо суматошными короткими поцелуями, словно нарочно минуя губы, с которых срывались все более громкие и уверенные стоны, от умелых движений слегка грубых пальцев. — Как же сладко ты стонешь, — шептал он у моего виска, пока пальцы на моем клиторе заставляли задыхаться от удовольствия.

 — Я желал услышать, как ты стонешь, стоило увидеть тебя там, у алтаря… — еле внятно, словно в состоянии алкогольного опьянения, стонал он тихо. — Это не давало мне жить и думать. Это стало навязчивой идеей, я не могу думать ни о чем, при каждой нашей встрече, кроме того, как сладко ты должна стонать, — почти с обвинением сбивчиво шептал он, не прекращая целовать мое лицо, словно не мог остановиться даже на мгновение.