Если я ее поцелую, правда об авторе этих писем выйдет наружу, Отем поймет, что это был я… что это все время был я.

«Точно. Это значит уничтожить Коннора на глазах у всех. Невозможно, Носочный Мальчик».

– Странно, правда? – спросила Отем, глядя себе под ноги.

– Вся эта церемония. Мы празднуем ваше возвращение и вашу готовность снова уйти. – В ее светло-карих глазах танцевали изумрудные и золотистые искорки. – Через две недели. Это уже так скоро.

Я открыл было рот, чтобы спросить, как у нее дела, как здоровье ее отца и как идут дела на ферме, но черная дыра у меня в животе всосала в себя все слова.

А может, я уже отдал все эти слова Отем.

– Такое чувство, что время утекает сквозь пальцы, – продолжала она. Потом посмотрела на меня снизу вверх. – Ты не обязан был это делать. Ты сделал это ради него.

– Я сделал это в том числе для себя, чтобы заплатить за университет.

Отем покачала головой:

– Ты мог бы найти другой способ, но пошел в армию вместе с Коннором.

– Он мой лучший друг.

«Я бы умер за него».

Она привстала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. От аромата корицы, от прикосновения ее мягких губ я покраснел.

– Во всяком случае, ты не моральный урод и не задница, Уэстон Тёрнер.

«Нет, я просто лгун и мошенник, влюбленный в тебя».

Два дня спустя мы вернулись в Амхерст. Я забросил сумки в нашу квартиру, сменил форму на спортивный костюм и ушел, а Коннор отправился к Отем.

Я бежал по Плезант-Драйв, к территории студенческого кампуса, заставляя себя двигаться все быстрее и быстрее. Благодаря курсу строевой подготовки я был в отличной форме, лучшей за всю свою жизнь. Пожалуй, с таким уровнем можно было бы замахнуться на Олимпийские игры.

Мне не нужно было смотреть на часы, я и так знал, что побиваю все свои предыдущие рекорды скорости.

Но эта дверь для меня уже закрыта. Я сам захлопнул и запер ее, а ключ вручил армии Соединенных Штатов.

В наушниках у меня играла песня «&Run» группы «Sir Sly».

«Тяжелый, как заходящее солнце…»

В холодном, свинцовом небе солнце исчезло за тучами, а я бежал мимо зеленых лужаек, разделенных подъездными дорожками, которые вели к домам. Трава на газонах подернулась инеем и отливала серебром, дыхание вырывалось у меня изо рта облачками пара, словно из трубы паровоза.

Мимо меня студенты в куртках шагали на занятия, ссутулившись под порывами ветра. Я никого не узнавал, потому что никогда не стремился с кем-то подружиться. Если не считать Мэтта Декера и Коннора. Большего количества друзей мне никогда не требовалось.

«Я считаю цифры с нуля до одного…»

Возле здания факультета искусств я выключил музыку и, согнувшись, прислонился к стене, чтобы немного отдышаться. Я почти не запыхался, но грудь сдавливала какая-то печаль.