— Бери Ваську, поедете на дормезе впереди, а я на дрожках за вами.

Не успел я и шагу сделать, как передо мной появились Александра и Таня.

— Константин Платонович, мы с вами!

У обеих девушек в глазах пылала несгибаемая решимость. Прежде чем я открыл рот, Сашка заявила:

— Вы же знаете, я всё равно с вами пойду. И Таня тоже! Оставите нас здесь, так лошадей возьмём и следом поедем. Мы ваши ученицы и вас не бросим!

Демонстративно вздохнув, я покачал головой. Даже не сомневаюсь, что так они и сделают. Я, собственно, и не собирался возражать, заранее придумав для них занятие.

И пользу принесут, и лишний раз рисковать не будут. Грех не использовать лишние руки в текущей ситуации. Но формально я был обязан спросить:

— Александра, а что мне вашему отцу сказать?

— Я ему сама уже всё сказала, — рыжая упёрла руки в бока.

— Пусть едет, Константин Платонович, — подал голос Добрятников, — всё равно ведь сбежит.

У Александры радостно вспыхнули глаза, но её отец тут же добавил:

— Только пусть пообещает слушаться вас и не делать и шагу без вашего приказа.

Рыжая поникла, но согласно кивнула.

— Я тоже поеду! — между Сашкой и Таней влезла Ксюшка. — Я тоже стрелять умею!

— Нет! — хором выпалили Добрятников и Александра.

— Даже не проси. — Отец строго посмотрел на младшую дочь. — У меня хватит сил тебя удержать, в отличие от сестры.

Ксюшка надулась и сердито зыркнула на старшую.

— Вот вы как! Ничего, я запомню, Сашенька. Вот придёшь меня просить в следующий раз, так я тебе не буду помогать. И дяде Косте расскажу, что ты его портрет нарисовала и под подушкой хранишь.

Александра покраснела и бросила на меня быстрый взгляд.

Портрет, значит?

Ксюшка показала ей язык и опрометью кинулась в дом, не дожидаясь, пока сестра доберётся до неё.

— Всё, поехали. Сударыни, займите места в дормезе.

Я попрощался с Добрятниковым и забрался в дрожки. Буквально на секунду я встретился взглядом с Таней, закрывавшей изнутри дверь дормеза. Как же я по ней соскучился! И она, судя по глазам, тоже. Но дела сердечные откладываются до лучших времён, пока я не разберусь со всеми проблемами.

В предрассветных сумерках мы проехали деревню Злобино. На единственной улице не было видно ни души и стояла вязкая тишина, только петухи изредка перекрикивались во дворах.

До цели оставалось всего ничего, и мы остановились в узком перелеске, за которым начиналась усадьба. В сопровождении Кижа я тихонько пробрался к опушке, чтобы осмотреться.

Луг и усадьба за ним плавали в утреннем тумане. Серые пряди то скрывали постройки и особняк, то показывали его частями. Вот мелькнули окна второго этажа, вот появился уцелевший флигель, высунулись из пелены чёрные огрызки сгоревшей конюшни.