Она шла по кругу, очарованная красотой фресок на четырех разных стенах торгового зала «Монтегью». Она узнала художника — Джона Уильяма Уотерхауса, одного из английских прерафаэлитов. У Ника были два его романтических полотна. Она осматривала каждую фреску по очереди. Лето — брюнетка в ярко-зеленом платье — стояло на лугу с ягодами в руке, подняв лицо к солнцу. Осень собирала груши в саду. Ее длинные медные волосы развевались на ветру так же, как алое платье. Зима была бледной снежной королевой в белой мантии и короне из остролиста, стоявшей посреди вечнозеленых растений.

А Весна — гибкой черноволосой девочкой, наядой в светло-голубом платье, с глазами цвета индиго. Она держала в руках бутоны роз и стояла на берегу ручья. За ней цвели вишни. Из черной земли под ее ногами тянулись зеленые побеги. Ее символом был не осенний урожай или зимняя передышка, а обещание будущего изобилия.

«Кому пришло в голову повесить картины в бакалее?» — подумала Фиона. Конечно, тому же, кто придумал устлать пол переливающейся голубой и зеленой плиткой вместо обычной белой. Тому же, кто заказал люстру и бра в виде цветков лилии.

Человеку, который догадался поставить зеркала за стеллажами с продуктами, чтобы витрины казались вдвое больше. Тому, кто вручил своим служащим серебряные именные таблички с надписью «специалист», а не «клерк». Тому, кто расположил лестницы на следующий этаж в конце предыдущего, заставляя покупателя, пришедшего за цветами или сигарами, пройти мимо множества товаров, вызывающих искушение.

«Кто бы он ни был, этот человек — гений», — думала Фиона. Каждый его выбор, каждое решение — от картин до великолепных цветочных композиций на стеллажах с экзотическими фруктами и овощами — создавали неповторимую атмосферу, превращали шумный и крикливый базар в изящное, изысканное место.

Невилл обещал представить ее, как только увидит этого… как его… не то Барстона, не то Бартона…

— Она похожа на вас, Фиона, — сказал Невилл, показывая на Весну.

Фиона посмотрела на нарисованную девушку и сказала:

— Она намного моложе и намного красивее.

— Ерунда. Невилл прав. Это вылитая вы, моя дорогая, — подтвердила Шарлотта Пирсон.

Фиона махнула рукой и сказала, что это им только кажется.

Мимо проходил официант с шампанским. Невилл взял с подноса бокал и сделал глоток. Фиона из вежливости последовала его примеру, но отказалась от птифуров. Она сейчас слишком взволнована, чтобы есть. Ее мысли были заняты совершенно другими вещами.

Во-первых, словами Невилла. За обедом в «Савое», предшествовавшим приему, он сказал Фионе, что акции Бертона она сможет получить через полгода, предложил встретиться у него в кабинете во вторник днем и обсудить детали. Шесть месяцев казались Фионе бесконечностью.