Они не могут существовать раздельно друг от друга. И, наверное, именно поэтому потек вдруг в комнату газ из вроде бы перекрытой трубы и проскочила искра в проводах разбитой пулей розетки.

Опасливо взошедшие на крыльцо милиционеры были в одну секунду сметены шквалом огня, осколками железа, стекла и дерева. Оставшиеся в живых побежали прочь, спасаясь от адского жара и непрекращающихся взрывов внутри дома.

Белый дом — мечта — на глазах изумленных служителей порядка оплывал, проваливался внутрь себя, трескался, сжимался. В той лихорадочной поспешности, с которой это происходило, было что-то невыразимо страшное.

Тертые, видавшие виды менты стояли замерев, не в силах пошевелиться, наблюдая эту жуткую агонию.

В считаные минуты дом превратился даже не в груду развалин, а в серый, летучий прах. Приехавшие пожарные недоуменно покачали головами и принялись скатывать обратно развернутые было шланги.

Оперативники опознали только трупы близнецов и четверых бандитов. Тела Кацмана, Сени Беса и трёх боевиков Али превратились в пепел.

Сознание возвращалось медленно, урывками.

Он плавал в вязком тумане небытия, временами всплывая к поверхности, хватал, точно рыба, воздух, разрозненные куски реальности и сна, снова медленно погружался в имеющий соленый привкус черный кисель забытья.

Вынырнув в очередной раз, Гром забился, заворочался на зыбкой грани света и тьмы и вспомнил, что он — Гром. Дальше пошло легче. Пришла боль, и он обрадовался боли.  С трудом разлепив залитые подсохшей уже кровью глаза, Алексей увидел захламленную комнату, на полу которой он лежал, хитроумно закрученную, высохшую какашку у самого своего лица и сидящего рядом на корточках Олега.

— Что случилось? — прохрипел Гром. Он попытался потрогать гудевшую, точно колокол, голову и обнаружил, что руки его крепко связаны.

— Не дёргайся, дядь Лёш, лежи спокойно, и мне не придется бить тебя по башке ещё раз. — Олег посмотрел на него, как на пустое место, и принялся чистить ногти его, Грома, ножом.

— Я лежу спокойно, — сказал Гром и рванулся изо всех сил.

Ждан вскочил и с размаху ударил Алексея ногой в живот.

Боль взорвалась, заискрилась перед глазами огненным фейерверком и отпустила, но не исчезла, а мерцала где-то за пупком тусклым, отравленным солнцем.

— А как же Оля, а, Олежек? — спросил Гром сквозь зубы.

— А что Оля? Сейчас привезут. Поехали уже за ней. Потом к Кроту вас обоих. Крот обещал её мне отдать. А тебя, дядь Лёш, я так думаю, в расход пустят, — Олег улыбнулся сочувствующе. — Ты сам себя приговорил, когда «Бриг» разнёс и «Красный фонарь» сжёг. И Ольгу приговорил. Вот я и подумал: лучше я тебя сдам, а её вытащу.