Мизерная зарплата врача не позволяла отложить хоть сколько-нибудь на строительство, а брать неофициальные гонорары Кацману не позволяла врожденная порядочность. Да в те времена не очень-то и давали.

Однако малыши болели, и до безумия любивший детей доктор самозабвенно лечил их, смешливых и удивлённоглазых, практически бесплатно, бегая по вызовам, до темноты засиживаясь в опустевшей поликлинике. Дети вырастали и приводили в заваленный игрушками кабинет дяди Бори своих детей.

Шли годы. Менялись правители, законы, отношения между людьми. А Борис Израилевич так и состарился на своём рабочем месте, не обзаведясь, ввиду недостатка времени и средств, своей семьей. Новая администрация поликлиники выперла «старого жида» на пенсию, и белая мечта Бориса Израилевича, как и положено всякой уважающей себя мечте, постепенно угасла.

Так бы все и закончилось, но тут неожиданно выяснилось, что выросшее под неусыпным надзором Кацмана поколение «новых русских» упорно не желает лечить своих чад ни у кого другого, кроме дяди Бори. Кабинет детского врача в поликлинике пустовал, а под окнами кацмановской «хрущобы» день-деньской загораживали проезд шикарные «мерсы» и «вольвы».

Кацман пытался объяснить этим подросшим и увешанным золотом и мобильниками Андрюшкам, Танькам и Петькам, что частная практика запрещена законом, но их дети болели и плакали, а Борис Израилевич снова и снова нарушал закон.

А потом еще вдруг выяснилось, что толстый плакса Андрюшка, оказывается, — президент Ассоциации частных предпринимателей, маленькая капризуля Танька — хозяйка строительной фирмы, а тихий, застенчивый Петенька — и вовсе главный архитектор города.

И пока старый доктор делал то единственное, что умел в своей жизни, — лечил детей, его маленькая квартирка, превратилась в кабинет, уставленный дорогим импортным оборудованием, а на пустыре, словно сам собой, вырос уютный особнячок — точь-в-точь такой, как снился Борису Израилевичу.

Начальник милиции Виктор Михеевич Рулев, чью дочку Кацман вылечил от бронхита, даже помог ему оборудовать в доме маленькую потайную комнату «для хранения денег и наркосодержащих лекарств», хотя ни того, ни другого у Кацмана сроду не водилось.

И жизнь старого детского врача Бориса Израилевича Кацмана стала прекрасной и удивительной. И была таковой до двух часов двадцати трех минут пополуночи пятнадцатого ноября, когда на кухне своего дома доктор увидел разбитое окно и страшного седого мужика, покрытого гарью и кровью, и хрупкую девушку-девочку у него на руках, завернутую в грязное тряпье…

«Ну вот и всё», — подумалось неизвестно почему Борису Израилевичу.